Санитар (СИ) - Никонов Андрей - Страница 15

— Где взял?

— Родственник оставил, — отведя глаза, сказал мастер, — безвременно почивший.

— Родственник, говоришь?

— Ага.

— Давно помер? — как бы невзначай поинтересовался Травин.

— Позавчера, — моментально ответил Усольцев, — сам видишь, скорблю. Поминаю, хоть это и пережиток.

— Что-то тут не сходится, — Сергей покачал часами, держа их за ремешок, а когда часовщик протянул руку, чтобы забрать, приподнял их повыше. — Родственника случаем зовут не Мария Аркадьевна Измайлова, из этого дома жилица?

— Откуда знаешь?

— Видел у неё.

— Вот Машка, женское существо, сама же просила, чтобы никому не говорил. Ладно, твоя взяла, нет никакого родственника, она принесла и просила продать. Часы и вправду хороши, им цена пятнадцать червонцев, если новые, ну а так за шестьдесят, даже семьдесят рубликов, дешевле не купишь. Я к Семёну Гольцману ходил, в лавку ювелирную на Новослободской, он два червонца за них предложил, жмот. И ни в какую, мол, царапины в наличии, пятое-десятое. Ну а что делать, штука не новая, пришлось их почистить и поправить, никак не ходили, сволочи, шестерёнка вылетела, да ещё стекло треснуто, где я такое отыщу. Возьми хотя бы ты, за сколько сможешь, я ей всё передам.

— Сорок восемь рублей могу дать, нет больше, — Сергей достал кошелёк, пересчитал бумажные деньги, добавил два серебряных рубля из отделения с мелочью, — остальное после получки занесу.

— Я Измайловой скажу, сколько есть, если будет ныть, что мало, добавишь, ну а если сойдёт, то и ладно.

— Как думаешь, если даме подарю, не великоваты будут?

— В самый раз, — часовщик, получив наличность, повеселел, — нынешние дамочки мужские брюки носят, курят папиросы и волосы коротко стригут, а ещё водку хлещут как извозчики, куда там нам, мужскому полу. Эмансипация. Так что зазноба твоя рада будет до безумия.

— Ты тогда тоже не говори, что мне продал, сам скажу.

— Само собой, могила. А теперь иди, мне ещё вон, с заказом асфальтобетонщиков ковыряться, они же, черти, долбят по клавишам изо всех сил, не понимают, что механизм нежный, он ласку любит и бережное обращение.

Второй госцирк располагался в доме номер 18 по Садовой улице. До революции заведение принадлежало братьям Никитиным, в 1919-м году его, как и остальные развлекательные учреждения, национализировали и передали Наркомпросу. Первые годы здесь выступали знаменитые цирковые артисты, но постепенно программу начали разбавлять куплетисты и чечёточники, на манеж выходили поэты, публике показывали кинофильмы, а к 26-му году здесь прописался мюзик-холл. Сеансы шли по полтора-два часа без антракта, первый начинался в шесть вечера, а последний, третий — в десять, кино крутили в восемь. Стоили билеты от тридцати пяти копеек до рубля с четвертью, за ложу требовали червонец, зал вмещал полторы тысячи зрителей, свободных мест почти не оставалось. Особенным успехом пользовались выступления фокусников и номер с усыплением крокодила, которому в пасть клали живую курицу и человеческую голову из папье-маше.

Руководил цирком Альберт Брокш, бывший владелец кино-театра «Художественный» и нескольких доходных домов. Сам Брокш в своей каморке с табличкой «Администратор» появлялся по вторникам и пятницам, в остальные дни недели его место занимала дочь Нина Альбертовна, которая лично следила за тем, чтобы по служебным помещениям во время представлений не шлялись посторонние.

— К Масловой? Вы здесь у колонны обождите, если каждый начнёт к дамам в гримёрные врываться, беспорядок начнётся, — сказала она высоким, чуть писклявым голосом. — И зарубите себе на носу, являться к артисту, особенно к женщине, без цветов дурной тон, что бы там большевики не говорили. Прохор, проследи.

Швейцар угодливо кивнул, и заслонил тучной фигурой проход к гримёрным комнатам. Против Травина он бы и секунды не продержался, но молодой человек скандалы устраивать не стал, подумал, что так даже лучше, отдать прощальный подарок при свидетелях и уйти. Собственные часы лежали в ящике у Усольцева, он достал купленный хронометр — до окончания сеанса оставался ещё целый час.

— Маслова в каком номере выступает? — спросил он у швейцара, предложив папиросу.

— Курить не положено, Нина Альбертовна не разрешают, — Прохор папиросу взял, засунул в карман, туда же положил протянутый полтинник, — Капка с фокусником индейским, он обезьянок мучает, паразиты такие, через обруч прыгают в ящик, и пропадают, а она, значит, рожи публике корчит да ноги показывает. Публика, доложу, измельчала, особливо в шесть вечера, шваль всякая сидит и глазеет. Вот вы, товарищ по какой части доход имеете?

— Автомобиль вожу медицинский.

— Вижу, что на нэпмана не похожи, а ведь нашим девицам всё буржуев подавай, чтобы шипучка брызгами, браслетики там всякие и прочие финтифлюшки. Сколько на ваших? Ага. Куплетисты отпелись, сейчас, поди, чечеточники выступают, под музыку ботинками бьют, как они закончат, фокусник начнёт, вот и считайте, на каждого по двадцать минут. Через половину часа появится сердешная. Вы, товарищ, чем тут маячить, в буфет спуститесь, а как Капка нарисуется, я её предупрежу, чтобы, значит, свиделись.

Капа нарисовалась в начале одиннадцатого, опустилась на стул возле Травина, потребовала папиросу, выпустила дым через ярко накрашенные губы. Женщина была в коротком, открывающем ноги чёрном платье в блёстках, и малиновом берете со стекляшками, из-под которого спадали длинные чёрные волосы, завитые кудряшками на концах. Лицо у Капы было самым заурядным, внимание притягивали к себе глаза — большие, влажные, чуть навыкате, миндалевидной формы. Тёмно-коричневая радужка почти сливалась со зрачком, отчего казалось, будто взгляд пронизывает насквозь.

— Чего припёрся? — грубо спросила женщина.

— Извиниться пришёл. Знаю, что договаривались, но такая ситуация вышла, на работе, незапланированная.

— Извинился? Молодец. Мог бы записку оставить, — Капа нервно стряхивала пепел на тарелку, — чего на меня время тратить, иди вон, ещё поработай. Я как дура через весь город спешила, сделала укладку у парикмахера, надушилась, пальто новое надела, а он, видите ли, на работе застрял, план трудовой выполнял. Между нами всё кончено, заруби себе на носу, я… у меня поклонники… да они всё готовы бросить, чтобы я на них только посмотрела, а ты такое себе позволяешь. Хам.

— Хорошо, — Сергей пожал плечами, достал часы, положил перед женщиной, — вот, это тебе.

Танцовщица небрежно взяла хронометр, посмотрела, прищурив глаза, потом приблизила их, прочитала название.

— Картьер. Настоящие?

— Мастер сказал, самые что ни на есть. Французские, механизм швейцарский.

— Золотые? — женщина отмахнулась от незначительных, на её взгляд, подробностей.

— Ну да.

— Царапина тут, и стекло треснутое, — Капа старалась говорить небрежно, но глаза разгорелись, щёки раскраснелись, она примерила часы на запястье, застегнула кожаный ремешок, повертела рукой, — и камушек какой-то мелкий. Небось, стекло.

— А хоть и стекло, если не нравятся, — Сергей протянул руку, — могу обратно забрать. Или лучше выброси.

— Дурак, конечно, нравятся, это я так, вредничаю, — женщина внезапно обняла его за шею, поцеловала в щёку, — ты правда на работе был?

— Да, товарищ заболел, пришлось подменить.

— Сказал бы, что ли, сюда позвонил, а то я пришла, никого нет, думала, ты меня бросил. Рыдала сидела, записку в сердцах написала, чего только не передумала.

Капа лукавила, на днях на горизонте появился богатый поклонник, и она, как женщина порядочная, с Сергеем заранее решила порвать, так что его сегодняшний промах был танцовщице на руку. Но дорогой подарок от обычного шофёра, который, наверное, последние деньги на золотые часы истратил и остался до конца месяца без еды и дров, её растрогал. Капа моментально решила, что незачем бросать одного, чтобы проводить время с другим — надо лишь сделать так, чтобы двое мужчин не пересеклись. И вообще, молодой человек ей нравился, так зачем от него отказываться, душевные страдания причинять.