Тайная страсть офицера (СИ) - Ви Чарли - Страница 6

Он молчит. Опять смотрит, будто сканирует. С детства не люблю этот взгляд. Одно время даже было, что я подозревала его в чтении мыслей. Он всегда знал, когда я вру. Всегда.

– София, – голос у него ровный, спокойный. – Мне не нравится, что ты меня обманываешь.

Я чувствую, как щёки заливает краской. Опускаю взгляд. Пальцы машинально теребят край худи.

– Пап, прости, – виновато бормочу, свою вину лучше признать сразу, он тогда смягчается. – Просто я знаю, как ты относишься к моим поездкам. Думала, так проще будет. А мне… – я поднимаю глаза, позволяя прозвучать в голосе тому, что копилось месяцами. – Мне очень хочется поучаствовать. Завтра в художественной школе конкурс. Я устала взаперти сидеть.

Он молчит. Медленно идёт к дому, и я пристраиваюсь рядом, не отставая, чувствуя, как он обдумывает всё. В такой момент лучше не давать ему покоя, сейчас надо немного поныть. Сказать, как я несчастна.

– Я и так всегда одна, – говорю я обиженно. – И уже не спорю с тобой. Привыкла. Но конкурс… Я хочу свои силы попробовать. Хотя бы узнать, чего я на самом деле стою.

Он останавливается у двери.

– Ты и так знаешь, что хорошо рисуешь, – говорит он. – Разве тебе этого недостаточно?

– Ты тоже богат, – отвечаю я тихо. – Но почему-то продолжаешь работать. Мы все хотим большего. Так устроены. Ты сам мне об этом говорил.

Папа молчит. Долгих пять секунд, которые растягиваются в вечность. А потом – коротко выдыхает. Не улыбается, но морщины у глаз становятся чуть мягче.

– Ну хорошо, – говорит он. – Езжай. Только с Вадимом.

Внутри всё обрывается и взлетает одновременно. Вадим! Нет, только не Вадим! Этот бульдог с квадратной челюстью, который за десять лет работы ни разу не улыбнулся и дышит так, будто собирается кого-то задушить. И выглядит как маньяк. Но ожидала, что папа его первым предложит.

– Ой, нет, – я кривлюсь, даже не играя, отвращение самое настоящее. – Давай только не с ним. У этого Вадима рожа такая, что все разбегаются. Я хочу просто прийти на конкурс, не привлекая внимания, а он одним видом своим всех разгонит.

– Для этого я его и нанял, – невозмутимо отвечает папа.

– Ой, – говорю я с хорошо разыгранным удивлением. Хмурю лоб, поджимаю губы. – А Вадим, кажется, заболел. Я сегодня утром видела его, у него такой вид был… зелёный весь.

Папа резко оборачивается.

– В смысле – заболел? – в голосе металл. – Я ему за что тогда бабки плачу?

– Ну, не знаю, – пожимаю плечами, стараясь выглядеть максимально невинно. – Ты сам у него спроси. А то сегодня весь день только новенький за территорией наблюдает. Соколов.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. И я чувствую, как под этим взглядом плавится вся моя уверенность. Он знает. Нет, не знает – но чувствует. Чует ложь, как зверь. Но не может доказать.

– Твою мать, – выдавливает он сквозь зубы и решительно направляется в правое крыло.

– Пап! – кричу я ему в спину. – Так мне завтра ехать-то?

– Да подожди ты! – бросает он не оборачиваясь. – Разберусь сначала.

Дверь за ним закрывается. Я остаюсь одна в холле, прижимая ладони к пылающим щекам. Сделано. Первый шаг сделан.

И тут же накатывает стыд. Горячей, липкой волной. Вадим – старый охранник, он ещё при маме работал. У него внуки, дача, больная спина. А я ему в воду «пурген» подсыпала. И не только ему – ещё троим, кто должен был завтра заступать на смену.

Я заслужила немного счастья, – шепчу я себе, пытаясь заглушить мерзкий голос совести. – Я тоже хочу жить. Хотя бы один день. Хотя бы несколько часов. Даже ценой нескольких мужских жоп.

(Арсений)

– Соколов! К боссу.

Голос дежурного вырывает меня из тяжёлых мыслей. Я уже час вглядываюсь в экраны камер. Ночь. Двадцать три сорок. Весь день на ногах, и сейчас ещё «на ковёр».

Я киваю и иду к левому крылу. Спину сверлят взгляды тех немногих, кто ещё держится на ногах. Остальные – кто в сортире, кто уже в постели. Говорят, Надежда сегодня борщ дала всем испорченный. Или не доварила – версии множатся быстрее, чем количество пострадавших.

Но я знаю, что не в борще дело.

Проходя мимо лестницы, краем глаза замечаю свет в её комнате. Щель под дверью тонкая, как нитка, но я всё равно отворачиваюсь. Не смотреть. Не думать. Делай вид, что её не существует, самому бы теперь следовать этому правилу.

Подхожу к кабинету Сомова с тяжёлой дубовой дверью с латунной ручкой. Три коротких удара.

– Войдите.

Он сидит в кресле перед монитором. Сомов трёт переносицу, и я отмечаю, что жест у них с дочерью одинаковый. Я закрываю за собой дверь.

– Вызывали.

– Завтра, – говорит он, не глядя на меня, – едешь с Софией в город.

Я молчу. Внутри что-то дёргается. Не думал, что у неё получится. Думал, упрётся в отцовское «нет» и сломается. А она не сломалась.

Чёртова девчонка.

– Вас понял, – отвечаю ровно с каменным лицом.

Сомов поднимает голову. Смотрит на меня в упор, и этот взгляд я знаю хорошо. Так смотрят люди, которые готовы убить, если уличат во лжи.

– Качественно выполняй свою работу, Соколов, – говорит он, не напрягая голос. – Если с ней что-то случится, я тебя за яйца подвешу в старом сарае. Ты понял? И не посмотрю, какой там у тебя послужной список.

– Понял, – отвечаю я, глядя ему в глаза. – Но я и так сутки на ногах. Хотел бы отдыхнуть завтра.

Он усмехается.

– Я вроде на работу тебя нанял. Да это и не работа. Отдых. Свозишь Соню в школу. Там охраняемая территория, конкурс этот дурацкий. Сильно не устанешь.

Пауза. Я держу лицо.

– Я бы Вадима отправил, – продолжает Сомов, буравя меня взглядом, – но охрана вдруг внезапно заболела.Вся. Кроме тебя. Тебе не кажется это подозрительным?

Вот оно. Я чувствую, как воздух в кабинете густеет.

– Да нет, – говорю я спокойно, даже чуть устало, будто меня действительно не волнует, поеду я завтра в город или нет. – Это легко объяснить. Ребята обедали все вместе. Я последним пошёл. Возможно, суп был испорчен – вот их и пронесло. Мне супа не хватило. Я ел яичницу. Наверно, меня это и спасло.

Сомов молчит. Секунда. Две. Он смотрит на меня, и я позволяю себе лёгкую тень досады на лице: «ну надо же, с супом не повезло ребятам».

– Логично, – наконец произносит он, но в голосе всё равно сквозит недоверие. – Но я всё равно разберусь. С Надеждой поговорю. Если дело в ней…

Он замолкает, многозначительно, давая мне домыслить концовку. Я не домысливаю. Надежду, конечно, жаль, но дело важнее.

– Завтра в десять, – возвращается он к делу. – Ждёшь уже в машине. Конкурс начинается в двенадцать. Куда ехать, Соня скажет.

– Понял. Разрешите идти?

– Свободен.

Я выхожу из кабинета и только в коридоре позволяю себе выдохнуть. Завтра мы едем вдвоём. И от меня требуется только одно: находясь рядом с ней, держаться от неё подальше. Просто, блядь, непроходимый квест какой-то.

Я возвращаюсь в дежурку. На экранах камер – пустые коридоры, спящий дом, безлюдный двор. Я перевожу взгляд на правое крыло, на дверь в конце коридора, и вижу её силуэт.

Она стоит у окна. Просто смотрит.

Я отворачиваюсь.

Девчонка отчаянная и прёт напролом. Это опасная смесь – отчаяние и решимость. Она готова на всё, лишь бы вырваться. А я – тот самый трап, по которому она надеется сбежать.

Только вот она не знает, что я здесь не для того, чтобы помогать бегству. Я здесь, чтобы посадить её отца.

В груди саднит. Я приказываю себе не думать об этом. Надо думать о задании. О том, что завтра надо быть профессионалом. Никаких лишних взглядов, никаких прикосновений, никаких глупых мыслей о том, как она пахнет ванилью и яблоками, как у неё дрожат ресницы и как она злится, когда боится.

Я смотрю на монитор. Её силуэт исчез из кадра, наверно, ушла спать. А я остаюсь вглядываться в пустой экран, чувствуя, как под рёбрами пульсирует что-то тревожное, липкое, совсем не профессиональное.

Завтра будет сложный день.