Матиас Тульманн. Охотник на ведьм (сборник) - Вернер К. Л. - Страница 117

— Как? — Слова Зильи ранили Игоря, как тупой нож. — Как ты мог согласиться на подобный ужас? Как ты мог допустить, чтобы именем барона свершилось такое бессмысленное убийство?

— Какой смысл отрицать твои обвинения? — Марков вздохнул. — О, я вовсе не считаю себя невиновным. Напротив! Я виновен не меньше остальных — всех этих высокорожденных и власть имущих, столь озабоченных благополучием их процветающего города. — Судья допил последние капли шнапса из бокала и продолжил: — Великий замысел принадлежал барону. Форму и содержание ему подарил Мейссер, а мы вдохнули в него жизнь. Я всегда хорошо разбирался в логистике и умел эффективно работать, — добавил магистрат. — А барон всегда это ценил. Если бы Мейссер действовал сам по себе, то до сих пор искал бы, где стоит башня. Стояла, — поправился он.

— Значит, это была твоя идея, твой план! — прошипела Зилья. Ее пламенный взгляд плохо сочетался с покрасневшим лицом и мокрыми дорожками слез на щеках. Она стиснула кулаки до побелевших костяшек. — Все эти годы я восхищалась тобой, старалась следовать твоему примеру. Какой же слепой дурой я была!

Марков поднялся с кресла и обернулся, глядя на дочь.

— А ты хочешь, чтобы я сам начал дурачка изображать? — огрызнулся он. — Отошел в сторонку, не стал бы ничего делать с сумасшедшими идеями барона — пусть Мейссер и дальше зарабатывает его милость! Это бы тебе понравилось? Этим бы ты гордилась?

— Но ты же верховный судья… — начала было Зилья, но Марков со смешком покачал головой:

— Я просто еще одно орудие в руках барона. Вся власть, все влияние, которые у меня есть, я получил по его воле. Стоит ему щелкнуть пальцами, черкнуть пером — и власти у меня будет не больше, чем у жалкого крысолова в сточной канаве.

— Должен же быть кто-то, к кому ты мог бы обратиться.

В голосе Зильи стало куда меньше злости. Боль отца, его отчаяние и позор тронули сердце дочери. Марков покачал головой:

— Кто? Верховный теогонист? Или, может, император? Или наш милостивый курфюрст, окруживший этот город железным кольцом и спокойно усевшийся наблюдать, как он вымрет? Нет, Зилья, не существует такой власти, к которой я мог бы обратиться. — Рука старого лорда задрожала. — В Вуртбаде есть только один закон — слово барона фон Готца. И пока не снимут карантин, барон будет здесь всевластен, как Зигмар возвратившийся.

— Значит, Вуртбадом правит безумие! — воскликнула Зилья.

Она взглянула на дрожащего отца, и гнев вспыхнул в ней с новой силой. Она пришла сюда, чтобы обвинить предателя, чудовище, отправившее на гибель тысячи человек. А вместо этого нашла лишь сломленного, опустошенного старика. Зилья развернулась и зашагала к двери. У самого порога она остановилась, обернулась и прорычала.

— Скажи мне, отец, — а когда барон в следующий раз позовет своих лизоблюдов воплощать очередную безумную идею, рожденную его больным разумом, ты приползешь к нему на брюхе, как пес, или найдешь достаточно мужества, чтобы стоять перед ним, как человек?

Не дожидаясь ответа, Зилья скрылась в лабиринте коридоров, пронизывающих здание Министерства юстиции. Марков некоторое время смотрел ей вслед, затем перевел взгляд на пустой бокал, покоившийся у него в руке. Было бы куда проще пропустить слова дочери мимо ушей и пересидеть бурю. Но Зилья права. Безумие барона становилось опасным — куда опаснее для города, чему чума, которую фон Готц так отчаянно стремился извести. Но те дни, когда в сердце верховного судьи плескались храбрость и безрассудство, уже давно остались позади, и все, чего Маркову теперь хотелось, — доживать оставшиеся годы в покое, наслаждаясь плодами трудов своих. А влиянию барона пусть противостоит кто-нибудь другой.

Марков попытался выбросить из головы презрительные слова дочери. Но, несмотря на то что его разум затуманивал шнапс, позабыть об обвинениях оказалось не так уж просто. Зарычав, магистрат швырнул бокал в затухающее пламя, и тот разлетелся на сотни блестящих осколков. Затем Марков подхватил с одного из диванов сброшенный плащ.

Раз забыть не выходит, значит, пришло время действовать так, чтобы потом не стыдно было вспоминать.

Фюрхтеготт захлопнул книгу. Он был настолько зол, что даже не ощущал привычного омерзения, охватывавшего его каждый раз, когда он прикасался к переплету старого заплесневелого гримуара. Мистик вытер руки о золотые одежды. «Das Buch die Unholden» как будто насмешливо скалилась в ответ. Фюрхтеготт прочитал немало магических книг с тех пор, как получил мантию волшебника, и за годы исследований узнал множество жутких и нечестивых тайн — таких, какие, по мнению некоторых, человеку и вовсе знать не полагалось.

Но увесистый том, составленный охотником на ведьм Гельмутом Клаузнером из записок колдунов и чародеев, уничтоженных им за годы службы, вел себя совсем иначе. Эта книга казалась живой, как будто обладала зловредным разумом. Страницы в ней переворачивались по собственной воле, даже если их придавливали свинцовыми болванками. Гримуар никак не желал находиться там, где Фюрхтеготт его оставил, и вечно оказывался в самом неожиданном месте в его лаборатории — где-нибудь, куда он не мог попасть никоим образом. Но сильнее всего раздражало то, каким способом книга старалась защитить свои секреты — текст как будто переползал с одной страницы на другую, норовя скрыться от любопытных глаз тех, кто пытался его расшифровать.

В один момент древний ритуал плодородия из Старой Веры мог располагаться рядом с мерзкими обрядами аравийских змеиных культов. А в другой — уходил дальше в книгу, прятался между заклинанием некромантов, оживлявшим немертвых рабов, и ритуалом шаманов Севера, превращавшим воина в проклятого оборотня. Слова и сами по себе были шифром, записанным на невероятной смеси языков, и каждое предложение имело двойной смысл и нарочно противоречило само себе. Некоторые из давно почивших ведьм и заклинателей, защищая свои заклинания, пользовались такой сложной тайнописью, какой Фюрхтеготт никогда раньше не видел. Так что и без всяких злокозненных уловок извлекать полезную информацию со страниц книги получалось с огромным трудом.

Стоило просто уничтожить этот проклятый гримуар, сжечь вместе со всеми его заклинаниями. Но Фюрхтеготт снова поддался обещаниям силы, исходившим от книги. Нет, гнев сейчас — скверный помощник. Голову следовало держать холодной, чтобы понять, каким образом лучше всего действовать.

Состояние барона фон Готца ухудшалось быстрее, чем Фюрхтеготт мог вообразить. Каким бы ни было сотворенное им заклинание, оно делало свое черное дело слишком резво. Чародей помнил, как легко это открылось ему это первое заклинание, этот ритуал, защищавший человека от всех напастей и недугов. Все выглядело так, будто «Das Buch die Unholden» отказалась от привычных уловок и хитростей, чтобы гарантированно привести Фюрхтеготта к погибели.

Чародей обвел взглядом массивные стеллажи из бука, теснившиеся вдоль стен его мастерской. Мерзкая книжка ему не помощник, но ведь есть же и другие способы. Чародей из золотого ордена разбирался в алхимии так же хорошо, как и в ворожбе, и батареи пузырьков с реактивами, порошками и эликсирами, заполнявшие стеллажи, служили доказательством его мастерства. Среди них встречались смеси и настои такой невероятной силы, что даже самый кровожадный тилийский отравитель не решился бы их использовать.

Фюрхтеготту предстояло решить вопрос жизни и смерти — либо умрет барон, либо он сам. Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказывалось, что и выбора-то толком нет. Чародей подошел к стеллажу и вытащил металлическую колбу. Учитывая неуемный аппетит барона, отправить в его желудок содержимое пузырька труда не составит.

Герр доктор Фрейхерр Вейхс закусил палец, рассматривая тело, распростертое на полу клетки. Весьма интересный экземпляр, решил он про себя, не обращая внимания на смутный укол беспокойства. Скавены выловили этого человека из реки — по крайней мере, так утверждал лидер Когтя, притащившего находку Вейхсу. Эти места и в лучшие времена были рассадником всяческой заразы, а сейчас, когда в городе свирепствовала запущенная доктором чума, — и подавно. И все же многочисленные аномалии в теле этого человека не получалось объяснить простым недомоганием. Температура его тела оказалась значительно ниже положенной, дыхание и пульс — почти неразличимыми. И, конечно же, не стоило забывать про ту густую жидкость, которая потекла наружу, когда доктор надрезал мужчине руку. Вейхс повидал на своем веку достаточно крови и готов был поклясться, что мерзкую жижу, струившуюся по венам в этом теле, кровью назвать нельзя никак. Даже черная отрава, наполнявшая тела скавенов, и то больше походила на человеческую кровь, чем то, что потекло из раны на руке утопленника.