Его величество случай. Роман в рассказах - Медиевская Татьяна - Страница 17

— Тю-у-у, кушайте на здоровье! Не пропадать же добру! Лучше в нас, чем в унитаз! Ха-ха-ха! — приговаривала Даша, угощая ими всех студентов. А Цаце она припасала её любимые свежие пирожки с капустой и даже ромовые бабы, покрытые глазурью, из привокзального ресторана.

И Цаца переживала за Дашу, что та, такая душевная и добрая, пока не может найти мужа.

Даша жила в общежитии института. Цаца была там единственный раз, когда Даша пригласила её на свой день рождения.

Она запоздала, разыскивая комнату подруги, блуждая по бесконечным коридорам, где «столбом» витал казённый дух скученного бесприютного людского жилья. В ноздри резко ударяла смесь крепких запахов: мужского туалета, хлорки, хозяйственного мыла, папирос «Беломор», сырого белья, пригоревшего молока и кипящих щей.

Нашла, заслышав шум веселья из раскрытой двери, вошла. В маленькой комнате вдоль стен четыре железные койки, на них сидят гости. В центре на столе сверкает груда бутылок водки, самогонки и грязных гранёных стаканов в окружении нарезанных буханок чёрного и белого хлеба, куска желтоватого сала, торчащего из полотняной тряпки, и плавленых сырков «Дружба», сбоку сиротливо краснеют два яблока и надкусанный пирожок с повидлом.

Вся компания уже навеселе. Даша сидит на кровати между двумя неграми. Один из них, студент из Ганы, прилюдно обнимает её, а другой оказался тем самым Мухаммедом. Даша воскликнула:

— Тю-у-у, какие люди! Ниночка, наконец пришла! Вовремя. А мы как раз в бутылочку собираемся играть! Особенно друг Али тебя ждёт! — При этом Даша, подмигивая, кивает на Мухаммеда.

Все дружно беззлобно захохотали, скандируя:

— Мухаммед не людоед!

Больше всех смеялся сам Мухаммед. Он уступил своё место и незаметно ушёл. Цаца тоже посмеялась и стала осматриваться. Облезлые стены со следами от раздавленных клопов, пыльное окно без занавесок, запах пота и дыма сигарет ужаснули Цацу. Она решила, что тут и получаса не выдержит: «Как же здесь можно жить!»

Нина невольно сравнила эту «общагу» со своей уютной и просторной двенадцатиметровой комнатой, где большое окно с балконом занавешено шторами с весёлым рисунком: по светлому фону скачут оленята Бемби. У стен два удобных небольших зелёных велюровых диванчика с вышитыми думочками: один диван Мусин, другой Нинин. Ножная швейная машинка «Тула», покрытая гобеленовой скатертью, на ней Мусины игрушки, секретер с любимыми книгами, в рамочке семейное фото, на котором запечатлена маленькая Цаца в саду на даче с мамой и папой. Глаза у всех светятся от счастья. А теперь они разводятся! Не зря бабушка говорит плачущим голосом:

— Не надо было им ехать в Индию, там они от жары сбесились и детей побросали!

От этих горестных размышлений её оторвали громкие пьяные выкрики весёлой компании:

— Раз, два… десять… двадцать… горько!

«С негром целуется! Нет, это совсем не смешно! Бедная Даша! Совсем по наклонной пойдет и все из-за меня!» — думала Цаца со стыдом за подругу. Ей казалось, что Даша, как и она, тайно влюблена в Вадима.

Цаца собралась уходить, но Даша её остановила и, глядя долгим цыганским, будто гипнотизирующим, взглядом, сказала, что надо поговорить…

Гуща пододвинула Цаце стакан с чем-то похожим на спитой чай.

— Что это? — спросила Нина.

— Не бои-ись, вот нашлось для тебя ситро! — ответила подруга.

Взгляд Даши парализовал Цацу, как кролика, и она послушно чуть ли не залпом всё выпила. Рот и все внутренности на мгновение обожгло, но потом вдруг стало тепло и покойно, голова закружилась и всё будто окуталось туманом. Она с удивлением отметила, что шумная компания куда-то исчезла. Пол завертелся, сама она не сидит за столом, а лежит, как кукла с открывающимися глазами в платьице с бантиком, и ей невозможно пошевелиться: ноги и руки как ватные. Над Цацей, как большое жаркое солнце, склонилась Даша, привычным жестом гладит её по руке и качает головой. С шумом хлопают Дашины чёрные ресницы на фоне ярко-голубых от теней век, она открывает и закрывает большой, как у рыбы, зубастый рот в ярко-розовой помаде. Глухо, как из бочки, доносится до Цацы:

— Тю-у-у бу-бу-бу, бу-бу-бу! Тю-у-у, ты влюблена в Вадима! Знаю, знаю! Не переживай! Я не сержусь и не ревную! Меня Али замуж зовёт! Он хороший, добрый! А что… может, и выйду? У него отец — дипломат! Тю-у-у, что же, что негр? Он хороший, иностранец! Но за это с нашего закрытого факультета могут отчислить… Любит тебя Вадим? Тю-у-у, и я его тоже! И тебя он любит, и меня! Тю-у-у, дура ты, Нинка, дура! Да все мы дур-р-ры! Ах, бросит он тебя! Поматросит и бросит, как и меня! Бу-бу-бу!

Послышались рыдания. И перед Цацей, как в кино, в свете прожектора, исходящего от огромного жаркого подсолнуха, замелькали кадры под Дашин голос: «Тю-у-у, бу-бу…»

Перед Цацей возникают: то шоколадный, скалящий белоснежные зубы негр Мухаммед, то Петя-йог с бровями-пиявками, готовыми вот-вот соскочить и впиться в Цацу, а то вдруг из-под Дашиной кровати, как сом из-под коряги, высовывается сначала здоровенная волосатая рука, а затем косматая большая голова их сокурсника Володьки Рабинкова, и голова говорит пьяным голосом:

— Да-аш, да-ай три рубля на минуточку-у! Ни-ин, да-ай три рубля на минуточку-у!

Подруги надрываются от смеха. Но почему-то смеётся и Рабинков. Это у Даши от слёз по лицу так размазалась вся косметика, что она похожа на клоуна.

Даша делает недоумённое лицо и становится ещё смешней. Вот умора! Даже пьяный Рабинков заржал как конь:

— Гы-гы-гы-ы-ы!

Про него все говорили, что он хотя и москвич, и папа — доктор наук, но фамилия его не Рабинков, а Рабинович. Но так как Вова каждый день ошивается в общаге и пьёт как сапожник, значит, он не еврей.

На следующее утро Цаца обнаружила себя на Дашиной кровати заботливо укрытой одеялом. Её платье аккуратно висело на стуле. В комнате никого не было, все ушли на занятия.

Вправду это было или сон, Цаца не могла понять.

Подруги, как и прежде, сидели на занятиях в институте рядышком, как две курицы на насесте: одна — как большая заботливая мама, поражающая красочным оперением, и другая — как маленький её птенец, вызывающий нежность и умиление своей хрупкостью и беззащитностью.

5

Родителям Нины в это время было не до детей, тем более не до взрослой старшей дочери. Они бурно ссорились, сходились и расходились, пропадали по нескольку дней, оставляя её с младшей сестрой иногда и без еды, и без денег. В дальнейшем оба устроили свои судьбы, отец ушёл к новой жене, а мать привела в квартиру отчима, который возненавидел падчерицу.

В один из осенних вечеров произошло то, чего Цаца и боялась, и желала одновременно.

В воскресенье утром Вадим позвонил ей и после привычных слов поинтересовался, не появились ли родители.

Нина обстоятельно рассказала, что она затеяла стирку, Муся гостит у бабушки до среды, мама звонила и сказала, что хотя очень соскучилась, но пока приехать не может, а папа уже неделю не звонит. Вадим посочувствовал Нине и предложил вечером куда-нибудь сходить. Условились встретиться в шесть часов вечера в скверике у Большого театра. Голос Вадима звучал так нежно и искренне, в нём чувствовалось столько тепла и заботы, что Нина вся засветилась счастьем. Именно сейчас она почему-то уверилась в том, что Вадим точно её любит!

Она, подпрыгивая, побежала в ванную к замоченным тазам с бельём.

В четыре часа дня, когда Цаца в коротеньком светло-салатном в мелкий цветочек распашном халатике дополаскивала последнее бельё, вдруг раздался звонок в дверь.

— Кто там? — испуганно спросила Цаца, шлёпая тапками с помпонами на босу ногу и на ходу вытирая красные, в мыльной пене руки.

— Откройте! Почтальон! — ответил странно знакомый голос.

Цаца открыла и ахнула. Это оказался Вадим.

Он, напустив на себя серьёзный вид, сказал, протягивая Цаце пакет, завёрнутый в коричневую упаковочную бумагу:

— Вам посылка из Рио-де-Жанейро! Распишитесь в получении!