Лекарь для хана (СИ) - Погорелова Галина - Страница 68

Его ладонь прошлась по губам и подбородку, словно вытирая что-то невидимое.

— Вот до чего пробрало – во рту землей, кто помазал от меда того. Смотреть на них не мог, да терпел. Улыбался…

Я не перебила даже на упоминании земли. Да и он, увлекшись, меня уже почти не видел – жил там, в том времени.

— Глядя же на них, думал и думал: лгут, – занозу за занозой вытаскивал Джанибек. – Все они лгут, все за спиной проклинают… А раздень их, и что останется? Злоба одна. Ко мне. Ко всему, что я делал для рода своего и для степи. Да, крови пролил, но во благо. Во благо же?

Его помутившиеся карие глаза на миг посветлели, коснувшись не меня, а застывшей подле него матери.

— Она же солнцем была в те дни – улыбки своей не жалела.

Но от Тайдулы-хатун на таком теплом сыновьем воспоминании потянуло холодом. Ощутимым: я бы считала его и без дара.

— Как и сейчас рядом сидела. И будто ничего не помнила… Да, ана? И день тот забыла. А ведь именно тогда, за много лет до праздника нашего, мы сотворили с ней лихо: я убил брата. Она – сына.

— Хватит!

Тайдула попыталась встать, но Джанибек грузно опустил ей ладонь на плечо.

— Сиди! Ты это услышишь!

Руку она спихнула, но действительно притихла.

Не знаю уж, что удержало ее сильнее, точно не его повелительный тон. И подняться она более не попыталась. Но страх – страх ее отозвался во мне спазмом в груди, на миг даже вспыхнул образом, показав перед очами ту картинку из прошлого.

Погожий осенний день, толпу, веселье повелителя Джучи и его матери посреди пиршества, забывших о годовщине убийства. Вернее, сделавших вид, что ничего этого и не было.

— А сын мой по правую руку от меня сидел, – после молчания продолжил Джанибек. – Мой наследник – Бердибек. Его для этого в Берке привезли, чтобы родам представить и единством нашим обмануть. Чтобы видел каждый: кровь моя жива, и после будет кому держать Джучи. А я на него глядел и не видел опоры. Погибель свою видел – и ничего больше…

Дальнейшее прозвучало шепотом, и мне пришлось податься вперед, прислушаться. Надобности в том и не было – что услышу, я и так понимала. Конечно, не в таком словесном оформлении, но для себя правду нашла давно.

— Он кланялся, как должно, – Джанибек, заметив мое движение, уставился прямо. – Слова произносил, как должно. А в очах – ненависть. Спрятанная пока еще, но я ее увидал. И принял: дождусь от него и расплаты, и смерти. Так ли, Айше?

Я растерялась – не думала, что он вынудит меня отвечать на подобные вопросы. И уже хотела отнекаться, настоять на том, что будущее закрыто: не моя это способность, как он отмахнулся.

— Молчи – сам же ведаю. Я в тот день закат красный встретил. Не надобно спрашивать ни тебя, ни иных камов, что он предвещал и так ли оно случится. Все чую – падем мы.

— Да что же ты говоришь такое? – не вытерпев, попыталась встрять Тайдула.

— И ты, ана, падешь. И я. Мы оба лишь рабы Всевышнего: грешные и черные.

Он помолчал, вынудив меня поежиться, сцепить пальцы в замок. Не нравилась мне эта тишина, пусть мы и подбирались к главному. Но кто бы мог поверить, что после месяца напряжения и страха в этом дворце, оказавшись в шаге от уже известной нам истины, я так разволнуюсь – побоюсь услышать ее вслух.

— Не говори, – жалобно простонала Тайдула.

Тоже ведь догадалась. И тоже, если я совсем не была слепой, оголила нутро.

— Черные, – повторил Джанибек, честно окрестив свою и ее души. – Ибо в тот день мое словоОнуслышал.

— Нет, Джанибек. Хватит.

Но он отвернулся, мимолетно вскинув взгляд к потолку.

— Я всему начало. Я о том просил: вот хлеб мой – будь он проклят. Вот род мой…

И вновь покосился на мать.

— …будь он проклят. Вот я пред тобой, Всевышний… Так будь я проклят.

Эпилог

Прошло десять дней, прежде чем я покинула Берке.

Десять долгих, изматывающих дней, полных тревоги, надежд, перемен и слез: от горечи, от прощаний, но и от радости. Ведь столицу я оставляла в новом статусе – законной женой моего нокера. И сейчас, бок о бок с ним – он на серой кобыле, подаренной мне ханом, я на Ветерке, отданном уже им, – обернулась назад лишь трижды.

Первый раз – когда выехала за пределы города. Второй – когда ступила на противоположный берег Волги, миновав переправу. Третий же – в это мгновение, когда очертания моего прошлого окончательно скрылись за холмами.

Сюда я больше не вернусь...

Темир будто прочитал мои мысли: взглядом указал вдаль, туда, где перед нами открывалась степь.

Погонщику же коротко велел держать ход, после чего сразу пришпорил кобылу, я же следом перевела здоровяка на рысь, удаляясь от тянувшихся позади нас бесконечных повозок. Бросив службу и продав дом, Темир и сам не собирался возвращаться в Берке. И, как подсказывал мне дар, а еще и предсказание Гульнары, так оно и будет.

Его мысли я считывала не хуже, чем настроение. Ему, пережившему не меньше тревог и перемен, этот рывок – первый в нашей свободе – тоже чудился ненастоящим. Мы оба пока что не до конца верили в будущее, но уже начинали свыкаться с ветром в волосах: с каждой новой милей, отделявшей нас от дворцовых стен, все сильнее поддавались этому хрупкому чувству. И грусть делили пополам, и легкий страх.

Ведь принять то, что нас освободили, еще и с ханским благословением, оказалось непросто.

Но Джанибек слово сдержал.

Что же до Тайдулы-хатун, от нее мы как раз и ждали проблем: практически все время с того разговора я готовилась к удару в спину. Одно лишь успокаивало: мой дар не чуял подвоха, а слова Гульнары, ее обещание нам светлой жизни, дарили надежду увидеть и степь, и дорогу, и новый дом, который только предстояло построить…

Да и с нашим отъездом Тайдула-хатун смирилась неохотно. И из-за откровений хана, выслушав его исповедь, ожидаемо ощетинилась. Закрылась. А когда он вновь повторил обещанное, потребовала, чтобы я прослужила в Берке до весны. Спрятала все за заботой – зачем же, спрашивается, срываться в зиму? Но, заработав отказ, неожиданно снизошла еще до одного требования, на которое хан уже дал согласие, – поженить нас с Темиром.

Негоже, как выяснилось, нам уезжать вот так – в грехе.

Я же от такой заботы чуть не поседела. Но нашлись и преимущества отсрочки с отъездом – у меня получилось закрыть все двери: по-своему проститься с Гульнарой, пристроить Борчи, даже позаботиться об Умай, которая теперь была вольной, выбрав и дальше служить моей девочке, чему я порадовалась.

С Борчи же, как ни странно, вышло самое короткое прощание. К тому же он догадался, о чем попрошу перед отъездом, – нажитый жизнями опыт не растерял, пусть и лишился дара предвидеть.

Просила я, разумеется, за Гульнару. Сейчас же, перебирая в уме нашу беседу, о своем решении свести их не жалела: ей действительно был нужен такой слуга, друг и наставник – смотря уж как поглядеть... А только вернуть Борчи на службу, да еще и пристроить его к девчонке, мне удалось.

Джанибек сам на то согласился. И сам ведь отчасти прозрел: тоже чуял черное внутри себя, просто слишком долго обманывался, целый год искал виновных где угодно, лишь бы не смотреть на собственное отражение.

Верил же, что за спиной его проклинают едва ли не сотни раз на дню – и в столице, и по всему Джучи, и за пределами Орды. Тех, кто желал ему смерти, набралось бы немало, но этим он и закрывался, бежал от правды. По крови бежал. Год лил ее без счета: отправлял на тот свет и повинных, и невинных, попавших под горячую руку.

Так бы и дальше оставался тираном, не появись рядом с ним Гульнара. И кто знает, каких бы бед он еще наворотил, какое зло принес бы этому миру, не стань она его якорем.

Может, для того их судьба и свела. А может, и в утешение ему…

После Борчи я собиралась навсегда проститься и с ней, но не хотела уходить, бросая ее совсем уж без защиты. Однако, когда пришла к старику, он уже был в курсе – с порога назвал ее имя.