Пустой. Пенталогия (СИ) - Скабер Артемий - Страница 239

Карн решил, если на меня давить и бить сильнее, то я обязательно всё пойму. Хороший способ, жаль, что я и так всё понимал, но сделать этого пока не мог. Но кое‑что у меня всё‑таки получалось.

Учитель двигался так, что его не поймать, даже Одру. Ребята просто получали своё наставление и валились. Я ловил его иначе, теперь я отчётливо слышал и чувствовал его источник. И раза три за эти дни, я едва не ушёл из‑под его руки за долю пульсации до того, как она меня достала.

И всякий раз мне приходилось силой давить в себе это короткое «едва», специально уводя верное движение в откровенно неуклюжий промах. Нарочно спотыкаться и подставляться под удары, только ради того, чтобы Карн ни в коем случае не заметил, как я свободно читаю его «Рваный шаг». Это становилось моим единственным скрытым преимуществом, которое я тайно оттачивал в спаррингах с ним.

На пятый день Карн вдруг решил свести нас не привычными парами, а выставил стенка на стенку, велев драться именно так, как мы научились с использованием техник. Тут в очередной раз наглядно вскрылось то, чего на самом деле стоят все мои школьные глифы.

Стоило нам только сойтись в бою, как я тут же привычно потянулся к Короткой Черте, чтобы гарантированно опередить Тавра на самом замахе. Глиф отозвался с предательским запозданием, из‑за чего рука дернулась совершенно не в тот миг, а следом само запястье обожгло такой резкой болью, что тренировочный деревянный меч просто сам собой выпал из ослабевших пальцев. Тавр не ожидал такого щедрого подарка. Он с размаху влепил мне прямо в грудь, заставив тяжело осесть на камень под общий короткий выдох остальных учеников.

– Подобрал оружие, – бросил Карн сверху. – В бою его тебе никто не вернёт.

Я послушно поднял меч, хотя тело всё ещё отказывалась нормально слушаться. Со стороны это выглядело ровно тем, чем казалось: у всех техника работает, а у деревенского валится из рук вместе с оружием. Бренна отвела глаза, будто ей было стыдно за меня. Мне было плевать, кто и что думает, потому что я учился немного другому и по своему.

За эту неделю в лечебную комнату попадал не только я. Тавр приходил с рассечённой бровью и разбитой губой и всё равно скалился, довольный собой. Сарн прибыл со сломанными пальцами и долго врал Сорре, что упал сам. Даже осторожный и вымеренный Варис, дважды уходил с поля, держась за рёбра.

Но всё равно самым «прилежным» посетителем лечебной комнаты, всё равно был я. Один раз Тавр притащил меня туда на себе, когда я не смог подняться после того, как Карн уронил меня трижды подряд. Тащил молча, сопя, и так же молча свалил на лавку. А на другой день я приволок на плече Сарна, которому Бранн сломал ногу, и тот весь вечер потом ворчал, что вовсе я его не тащил, что он сам шёл, а я просто путался под боком в ту же сторону.

Смешно… Даже сквозь молчание смешно.

Мейна реагировала на меня каждый раз одинаково, и с каждым разом всё внимательнее. Её даже одёргивала Сорра, за то что она очень долго возится со мной. Мне даже начало казаться, что я ей чем‑то приглянулся как больной. Вон сколько всего на мне отрабатывала, когда ей старшая показывала.

Ещё одна вещь оставалась неизменно. Мои холодные гнёзда… Сколько бы я не пытался использовать техники правильно, сколько бы энергии в них не вливал и не важно как долго. Результат оставался таким же.

Ночами в комнате всё шло по‑старому. Две узкие кровати, пятеро тел, одна очередь и вечный спор Тавра с Сарном, кому сегодня стелиться на голом полу и кому у входа. Только спорили они теперь тише, вполголоса, оглядываясь на дверь, чтобы никто не зашёл.

В первый вечер после лечебной я положил мешок под голову и лег на холодный камень прямо у двери. Никто не стал спрашивать, почему я не иду к кроватям и не участвую в их дележке самых лучших мест.

Им казалось, что они и так все знают. Они прекрасно помнили, как сдали меня Севре и из лучших побуждений рассказали ей о моей слабости. Помнили, как я вышел от нее и молча прошел мимо. Поэтому мое молчание казалось им правильным. Они решили, что я обиделся и дуюсь как гордый деревенский дурак, у которого ничего не вышло на фоне остальных.

Первым не выдержал Тавр. Он никогда не умел держать эмоции в себе. На третий день он перегородил мне дорогу у двери.

– Ты долго ещё будешь делать вид, что нас нет? – Голос у него был злой, но под злостью пряталось что‑то кислое и виноватое. – Мы, между прочим, за тебя тогда… Мы же хотели как лучше. А ты ходишь мимо, будто мы тебе грязь под ногами.

Я честно хотел ему ответить. Даже приоткрыл рот. Но небо обожгло так, будто я задел языком раскаленное железо. Перед глазами полыхнуло белым, к горлу подступил ком, и слова просто рассыпались. Я закрыл рот и обошел Тавра стороной.

Он остался стоять с таким лицом, будто я плюнул ему под ноги. А я всего‑то не смог выговорить два слова. «Не сейчас».

Пусть думают, что молчу из гордости. Объяснять боль тому, кто получил свои глифы правильно, тёплым путём, всё равно что растолковывать сытость голодному. Слова похожи, а смысла нет.

Гнездо в нёбе горело при каждом слове, при каждом лишнем движении языка. Я даже ел только кашу и пил травяной настой.

Я не издавал звуков, когда Бранн выбивал у меня из руки меч, и палка находила голову. Не стонал, когда Карн вжимал меня скулой в камень и держал так, пока я не хрипел.

Варис один раз подсел ко мне ночью, и долго молчал рядом, а потом сказал: «Я не буду лезть. Просто знай, что мы рядом». И ушёл к своему месту. Бренна смотрела всё виноватее день ото дня. Однажды она молча поставила рядом со мной свою миску с кашей, а сама ушла к окну. Кашу я съел. Медленно, по крупинке, чтобы не тревожить нёбо.

Сарн не лез вовсе, но постоянно держался рядом, словно мы с ним друзья Одр мне лишь улыбался и кивал. Несколько раз стукал по плечу и дёргал головой, словно поддерживает. Меня это более чем устраивало.

После второй ночи, я снова выбрал себе самое нелюбимое место всех – у двери. Так мне было проще уходить тренироваться. Ждал пока все уснут, благо с этим проблем не было, Карн с Бранном очень сильно помогали. Всю неделю Стебли нас не трогали. Видимо, слова Карна о приказе Ровэна подействовали на Синару, пусть она и не показывала этого. Порой бросала фразы, что трогать ничтожества, что ещё не могут пользоваться техниками – это ниже достоинства Стеблей. Угу, почти поверил, особенно после её давления на класс Листьев до приёма второй пилюли.

Вот только я не тешил себя надеждами, которые озвучил Тавр. Мол, Вельт решила заняться собой и «своим» классом и на нас ей плевать. Нет… Такая, как она, просто копит свой яд, чтобы потом он убил окончательно.

Мне сейчас с лихвой хватало и того, что каждое утро на меня косился то Бранн, то Карн, а где‑то за спиной висели глаза Севры, ждавшей, чем обернётся её опыт с вбитием глифов в холодные гнёзда.

Не думаю, что это случайно, но почти каждый день учительница, проходила мимо тех мест, где мы занимались с Бранном и Карном. Она всегда была с ворохом свитков под мышкой и делала вид, что идёт по своим делам. Но я замечал как она останавливалась и смотрела, как у меня не выходят техники. В её ровном лице не мелькнуло ни злорадства, ни жалости. Только тот же холодный интерес, с каким она помогала мне разместить мои первые глифы

До экзамена оставалось всего три недели и за это время к нему нужно подготовиться.

В начале недели, я признал перед собой то, чего избегал все эти дни. Своё я получил. Три глифа. Четыре техники. Обет на языке и замок у источника. Всё, ради чего выбрался из деревни. И всё это вышло, к сожалению, совсем не тем, чем должно было быть.

Корень держал меня намертво, тут спору нет. Ребята наваливались втроём, упирались плечами, пытались стронуть с места, а я стоял. Но стоило один‑единственный раз чисто, в полную силу пустить этот Корень, и источник проседал до самого дна. Любая техника, которую я активировал «правильно» – забирала всю мою энергию.

Потому что сила шла в гнездо не только из Ростка, как у всех. У меня она приходила ещё и из дуги, по тонкой нити. И эту нить приходилось всё время править, ловить её меру, время касания. Ошибёшься и техника рвётся и высасывает из тебя всё.