Пустой. Пенталогия (СИ) - Скабер Артемий - Страница 171

– Белый.

Я повернул голову.

– Третья смена ночью. Внешний край, со стороны склона. Не спать. – Он смотрел не на меня, а куда‑то в темнеющие холмы. – Увидишь движение… не ори сразу, а дай знак Гареку.

– Понял, – кивнул я и зачем‑то выятнулся.

Он пошёл дальше, не дожидаясь ответа. Меня поставили на ночную смену. Значит, я стал не совсем лишним. Эта мысль грела, и я разрешил себе подержать её недолго, прежде чем согнать.

Лагерь поставили на старой дорожной стоянке, где ручей подходил к самой обочине. Место было хорошее и плохое одновременно. Хорошее – потому что вода рядом, земля ровная, есть где поставить гаров и развести низкий костёр в старом каменном кольце, которое явно складывали не в первый раз.

Плохое – потому что слишком очевидное. Земля тут была выбита колёсами в твёрдую корку. Каменное кольцо костра почернело от десятков, может, сотен стоянок до нас. С одной стороны ручей, низкие кусты по берегу. С другой – каменный склон, невысокий, в человеческий рост и чуть выше, осыпавшийся местами.

В руинах я бы не выбрал место, где до меня стояли сотни. Я бы предпочёл щель между плит, узкую, где ко мне не подойти больше чем по одному. Но каравану щель не годилась. Ему нужны вода, ровная земля, место для гаров и тяжёлых повозок.

По привычке я разметил место, как когда‑то подходы к гнезду иглоспина. Если бы я хотел взять этот лагерь – откуда? Со склона: сверху видно костёр, кто где лёг, а камень осыпается сам и прикрывает чужой шаг. От ручья: вода шумит, глушит звук, по мокрому берегу можно подойти низко, согнувшись. Дорога – хуже всего, открыта в обе стороны, по ней не подкрасться. Значит, ждать беды стоит со склона и от воды. Я не знал, нужно ли мне это сегодня.

Повозки поставили кольцом, плотно, дышло к борту. Две средние, с закрытым грузом, загнали в центр. Гаров привязали внутри кольца, у внутренних бортов, и они стояли тёмными тяжёлыми глыбами, изредка переступая. Костёр развели низкий, такой, чтобы готовить, но не выше колена, дабы свет не бил далеко. Охотников расставили по точкам. Дрок прошёл по периметру дважды, я следил за тем, где он останавливается и замедляется. Собирал в голове карту слабых мест. Эрхард лично обошёл тенты и проверил каждую печать пальцами.

До моей смены мне дали работу. Я таскал воду от ручья, собирал сухие ветки в кустах, чистил землю там, где привязали гаров, выгребая навоз короткой лопаткой. Я работал и помалкивал, потому что первый день ещё не закончился. Тут Арт прошел мимо с кучей хвороста и пробормотал:

– Белый, ты хоть когда‑нибудь устаёшь?

– Бывает, – вытер пот со лба.

– Тогда почему не жалуешься, как все хлюпики? – парень смотрел на меня и ждал ответа.

– Разве от этого есть толк? – попытался я выдавить из себя улыбку.

Он немного завис, переложив дрова в другую руку.

– Да вроде нет, – сказал он наконец.

– Ну и смысл тогда?

Арт только усмехнулся и молча побрел к огню. Ближе к ночи его шуточки вовсе изменились.

Незадолго до моего дежурства ко мне подошел Гарек.

– Значит так… Дежуришь третьим на внешнем крае у склона, все как велел Эрхард. – Голос у него был тихий, чтобы остальные не услышали. – Сам никуда не лезь, ты у нас Зерно, пользы от тебя никакой. Заметишь что‑то подозрительное, просто свистни. Одного долгого звука хватит, чтобы меня разбудить. Если сомневаешься, мерещится тебе или там реально кто‑то есть, брось камешек в огонь. Я проснусь и сам все проверю. Усек?

– Ага. А вдруг…

– Если заметишь хоть что‑то странное, – сразу оборвал он меня, – немедленно буди.

Пока он не ушел, я решил еще раз прощупать обстановку. Опустив глаза, я попытался осторожно уловить присутствие людей в лагере. Возле ручья был Арт, от него шло слабое давление, вторая. От сидящего у костра Гарека ощущался плотный круг, пятая. Дрок возился с вещами, фоня как здоровенный булыжник, девятая. А Эрхард стоял где‑то возле передней телеги. Настоящий Узел.

Гарек лёг у костра и накрылся курткой. Через несколько пульсаций дыхание у него выровнялось, и я понял, что заснул он почти мгновенно. У меня так не получилось, день ещё не закончился и я не хотел, чтоб Эрхард поменял своё мнение.

Моя смена пришла, когда костёр прогорел до углей. Стоял я на внешнем краю, со стороны склона, как велели. Копьё в руке, мешок за спиной, накидку снял и оставил у повозки. Белое в темноте видно издалека, а мне это сейчас было ни к чему.

Ночь была тихая. Слишком тихая, как мне показалось, хотя я и не знал ещё, какими бывают здешние ночи. Силуэты гаров темнели внутри кольца тяжёлыми буграми. Тенты висели неподвижно. Угли в каменном кольце светились ровным красноватым светом, не давая почти никакого огня. Дрок сидел у центральной повозки, у самого груза, и я чувствовал его даже отсюда.

Внезапно я почувствовал странный отклик в той самой вмятине на Зерне. Ощущение было такое, словно кто‑то случайно задел старый шрам на груди. Я мгновенно замер. Подобное уже случалось раньше. Тогда у двери в ту самую ночь, когда двое остановились снаружи, но так и не зашли внутрь. И вот опять это чувство. Я постарался получше всмотреться в темноту над склоном, пробежался взглядом по кустам возле ручья и темному участку дороги, по которой мы сюда пришли.

Вообще ничего. Вокруг виднелись лишь склон и кустарники, едва тлели угли, да слышалось ровное дыхание спящих людей в лагере. Я покрепче перехватил свое копье и приготовился ждать.

На дежурстве время идет совсем не так, как днем. Этому я довольно быстро научился еще в руинах. Если слишком долго смотреть в темноту, глаза сильно устают, и тебе начинает мерещиться всякое. Обычные кусты вдруг становятся похожи на чьи‑то силуэты, а камни кажутся спрятавшимися хищниками.

Так что я старался не пялиться в одну точку. Просто медленно скользил взглядом слева направо и обратно, стараясь больше полагаться на слух. Вода в ручье шумела как обычно. Угли почти перестали щелкать. Вдруг где‑то выше по склону покатился мелкий камешек. Я слегка перенес вес на другую ногу, но больше ничего подозрительного не произошло. Видимо, просто земля осыпалась из‑за ночной прохлады, такое часто бывает в подобных местах. То странное чувство во вмятине тоже пропало.

Но затем появился этот запах. Сперва он показался мне каким‑то сладковатым. Тонкий, едва заметный, я бы и не вычленил его из ночных запахов ручья и навоза, если б не стоял весь день настороже. Подумал на траву, на какой‑то цветок, что раскрывается ночью.

Потом к сладкому подмешалось, что‑то кислое. Я повёл носом, повернулся к ручью, к кустам – оттуда? От воды? Решил, что от костра, от мокрой травы, от прелого листа под кустами.

И вот явилась горечь, вот она меня насторожила. Сладкое и кислое могли быть от чего угодно. А горечь, такая, что оседает на корне языка и не смывается слюной, – это уже не цветок и не трава.

Гары почуяли раньше людей. Один всхрапнул и мотнул шеей. Другой переступил, натягивая постромки. Третий, тот самый, у средней повозки, перестал жевать и поднял морду, поводя ноздрями. Большие тела, сильные ноги, а толку – привязаны к бортам, и всё, что им оставалось, это фыркать и прясть ушами в темноту.

Потом пришёл дым.

Тонкий, низкий, он полз по земле стороны дороги и от ручья, стелясь над выбитой колёсами коркой. В красноватом свете углей я увидел его раньше, чем понял, что это дым, а не туман. Он не поднимался вверх, как от костра, а тёк понизу, заполняя лагерь от земли, накрывая в первую очередь тех, кто спал и сидел низко.

Меня тут же повело. Голова сделалась тяжёлой, в висках застучало, во рту разлилась та самая горечь, и колени на пульсацию подкосились. Я ухватился за борт повозки. Попытался свиснуть, но губы отказались складываться и издавать звук. Открыл рот и попробовал закричать, вышел лишь сдавленный хрип.

Я нагнулся за камнем. В глазах все плыло, но я все же швырнул его прямо в огонь. Вот только ничего не произошло. Перехватив копье покрепче, я затаил дыхание. Присесть не получалось, потому что внизу дым был гораздо плотнее. Пришлось выпрямиться, уткнуться носом в воротник рубахи и медленно отходить к телеге, ближе к склону, откуда хоть немного тянуло свежестью.