Пустой. Пенталогия (СИ) - Скабер Артемий - Страница 111

В этот момент тот, с крыши, обошёл сбоку быстрее, чем я ждал. Его рука перехватила древко моего копья. Не у наконечника, а у середины. Хват сильный. Я почувствовал его Росток через древко. Чужое зерно толкнулось в моё, как вода толкается в плотину.

Щелчок. Левее центра. Знак. Непробиваемость. Не для удара, а для рук. В кисти, в пальцах на древке. Сжать так, чтобы хват, который у меня сейчас есть, выдержал. Зерно ответило криво. Знак прошёл, но прошёл с пропуском. Почувствовал, как вмятина забрала у активации часть силы. Хват у меня всё‑таки удержался. Древко не вырвали.

Жёлтозубый бросился вперёд. Второй из прохода – тоже. Третий, обходивший от лотков, был уже в трёх шагах справа. Я не успевал. Первый удар у меня уйдёт в того, кто близко, второй – тот, кто рядом, а на третьего и четвёртого у меня не останется противодействия. Меня собьют с ног, и дальше будет то самое, о чём говорил Брен. Однажды кого‑то нет, и никто не вспоминает, как его звали.

– Убрались.

Голос пришёл сбоку. Все четверо остановились. Жёлтозубый замер с уже занесённой рукой. Тот, с крыши, разжал хват на моём древке. Третий, у лотков, опустил руки. Я повернул голову на голос, не двигая копьём, не убирая стойку. Из тени у дальнего дома вышел человек.

Не очень высокий, но шире в плечах, чем эти, но не такой, как Ксур. Возраст – лет под сорок. Лицо тёмное, одного глаза судя по всему у него не было. Зачем ему тогда прикрывать его узкой кожаной полоской. Через всю левую половину лица шёл шрам. От виска к подбородку, толстый, кривой, неровный.

Одет он был не лучше остальных. Серая рубаха, тёмные штаны, простой кожаный ремень, на ремне ничего не висело, кроме одного маленького ножа. Ни копья, ни лука, ни топора.

– Я сказал, убрались, – повторил он.

Жёлтозубый плюнул, но не на меня, а в сторону и отпустил руку. Двое из прохода сделали по шагу назад. Тот, с крыши, потёр бедро, в которое я ему ткнул шипом, посмотрел на меня и пошёл к стене дома. Тот, что с шрамом, не глядя на них, двинулся ко мне не и встал в шаге

– Опусти, – сказал он мне про копьё. – Или хочешь, чтобы они продолжили?

Я не опустил. Он коротко усмехнулся, одной стороной рта, той, что без шрама.

– Правильно, – кивнул он. – Не верь всему что тебе говорят. Хорошо.

Я смотрел на него и прикидывал. Один глаз. Голос, на который четверо ростков отступили без спора.

– Копьё держишь правильно, – сказал он, кивнув на мою стойку. – Не дёргаешься. Уже лучше половины тех, кого сюда сливают.

Я не ответил.

– Пойдём, – хмыкнул он. – Не стой на проходе, тут долго не живут.

Он развернулся и зашагал, не оглядываясь, последовали ли я за ним. Я простоял пару пульсаций. Жёлтозубый и его трое уже растворились. Площадка опустела. Женщина с ребёнком исчезли с порога. Подростки у стены делали вид, что заняты своим делами. Только мужик на крыше снова сел на край, ноги вниз, и теперь смотрел не на меня, а в небо.

Могу попробовать вернуться по той улице, по которой меня привёл Брен. Но я знал, что в ту сторону одного меня не пустят те же четверо или другие такие же.

Я пошёл за человеком со шрамом. Он привёл меня в закуток между двумя домами и третьей стеной, у которой был разведён маленький костёр. Огонь горел в железной чаше на трёх ножках. Она держала огонь так, что огонь не лез вверх, а грел вбок.

Вокруг чаши лежали два деревянных ящика, перевёрнутых вверх дном. На одном из ящиков сидел старик. Седая голова, лицо в морщинах и руки на коленях. Старик чинил какой‑то ремешок. Он поднял глаза на нас, кивнул одноглазому и снова опустил голову к ремешку.

– Присаживайся, – бросил шрамированный, кивая на свободный ящик.

Я сел, но не на сам ящик. Опустился на корточки рядом с ним, чтобы можно было сразу встать. Копьё положил поперёк колен. Мешок снял с плеча и поставил перед собой, между ступнями, так, чтобы любой, кто потянется к мешку, сначала упёрся в моё колено.

Одноглазый это заметил. Уголок рта у него снова дёрнулся, той же половиной лица.

– Грамотно, – произнёс он. – Меня зовут Скалец.

Я кивнул, имя своё не назвал. Не знал, как с этим тут принято, и решил, что лучше промолчать, чем сделать неправильно. Скалец молча достал из‑под ящика глиняную флягу, плоскую, заткнутую тряпкой. Выдернул тряпку. Понюхал. Протянул мне.

– Пей, это не яд. Я тебя и без яда положил, если бы хотел.

Я не взял. Он поставил флягу на землю между нами.

– Хочешь – пей. Не хочешь – не пей. Дело твоё.

Скалец достал из‑за пазухи кусок чего‑то тёмного, завёрнутого в тряпицу. Развернул. Мясо. Отломил половину, положил на тряпицу рядом с флягой.

– Это тоже твоё, – хмыкнулу он. – С деревни, что ли? Я по копью понял. У вас там копья делают тяжёлые. Потому что у вас плиты и узкие проходы, и копьё нужно такое, чтобы его не выбили и чтобы оно прошибало шкуру.

Он говорил, а я слушал и думал. Это то, что знает любой человек, проживший достаточно долго рядом с теми, кто приходит из руин. Взгляд скользнул к фляге. Мясо бы я поел, а то последний приём пищи у меня был два дня назад. Да и воды бы попил после того как целый день под солнцами жарился.

Зерно заскребло, и копчёное мясо рядом со мной пахло так, что слюна сама пошла под язык. Взглянул на Скальца и прикинул. Если бы хотел убить – убил бы. Ему нужен разговор. Мне предложили еду и воду. Отрава? Слишком сложно для таких, как они.

Потянулся и отломил маленький кусок, чтобы было видно, что я не голоден до неприличия. Положил в рот. Прожевал медленно. Мясо было жёсткое, солёное и по‑настоящему, копчёное на дереве.

Зерно отозвалось.

– Откуда? – спросил Скалец.

– С дальней деревни, – ответил я.

Он усмехнулся обеими половинами лица.

– Хорошо. Не говоришь – не говори. Зачем отказался от школы?

Я подумал, как ответить, чтобы не сказать ничего лишнего и при этом сказать что‑то.

– Не хочу до смерти, – ответил я ему то же, что Сейне.

Скалец качнул головой.

– Ты не первый, кого это слово зацепило. Большинство глотает и идёт. Ты не проглотил.

Кивнул.

– Какая ступень?

– Десятая.

Он посмотрел на меня внимательно. Его энергия давила на меня, тоже стадии Ростка и сильнее тех четверых.

– Десятая в твои сколько? – спросил он.

– Пятнадцать.

– Хм.

Это «хм» было длинное. Он смотрел на меня и складывал увиденное.

– Кто учил держать копьё?

– Командир охотников.

– Имя?

– Не скажу.

– Не скажешь, – повторил он. – Хорошо. Видно, что учил не зря. Ты только что от четверых не побежал и даже вступил в бой. Это не каждый на Ростке сделает. Может потому что умнее или…

Старик у костра что‑то промычал, не поднимая головы. Я слушал всё это и думал. Скалец говорил спокойно, и в его словах были две вещи. Первая – он действительно понимал, что я делаю и почему. Вторая – он этого не скрывал. Он чего‑то хочет, осталось узнать что.

Я отломил ещё мяса, чуть больше и пожевал. Скалец говорил со мной как с человеком, а не как с шалком, мусором или товаром. И от этого у меня в груди что‑то отпускалось. Неделя ожидания, чтобы попасть в город и оказаться тут. Усталость давила сильнее любого Ростка.

– Зерно у тебя битое, – сказал Скалец вдруг. – Я вижу.

Я поднял на него глаза.

– Как видишь?

– По тому, как ты дышишь, – ответил он. – Я такое раз видел у одного мужика, который принял пилюлю не своей ступени. Год ходил и как не свой, а потом перестал ходить.

Я промолчал. Ещё один человек, который сразу понял, что меня беспокоит. Прикусил губу, чтобы не выдать себя. Сейна чуть меня не подкупила этим.

– Это в городе лечится? – спросил я медленно, так будто мне плевать.

– Лечится, – кивнул Скалец. – Не везде и не всеми и не за просто так. – Он чуть наклонился ко мне. – Школы тебе обещали вылечить?

– Через лет десять, – произнёс я. – Если буду хорошо служить.

Он коротко рассмеялся, от чего старик у костра поднял голову, посмотрел на нас и снова опустил.