Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ) - Розин Юрий - Страница 8

К концу двадцатой минуты, а может, тридцатой, я перестал считать, Ася начала оседать. Василиса рухнула первой, безвольно, как тряпичная кукла. Я устоял, упершись руками в колени, чувствуя, как по спине течет пот вперемешку с чем-то еще, что не было потом, липким и горячим.

[Вроде получилось…]

Голос Лавки в моей голове стал тише, глуше, будто доносился уже из другой комнаты.

[Милый, я… я тоже выдохлась. Прости. Мне нужно поспать, несколько часов, не могу иначе…]

И связь оборвалась, оставив после себя только гулкую тишину, в которой слышалось лишь наше собственное дыхание.

Первой в себя пришла Василиса, но это была уже не она.

Глаза открылись мутными, бегающими по сторонам, губы задвигались, произнося обрывки слов, не складывающиеся в смысл. Она посмотрела на меня так, будто видела впервые в жизни, отпрянула, забилась в угол и заскулила, тонко, без слов.

— Можно ее трогать? — спросил Сема, глядя на меня, имея в виду, очевидно, не Василису.

Я вздохнул.

— Я понимаю, ты хочешь позаботиться об Асе, но сперва нужно решить с Василисой вопрос. Мы не можем знать, почувствует ли Аглая потерю ей силы и сможет ли отследить. Отнеси ее и оставь где-нибудь около участка стражи. Постарайся, чтобы тебя не заметили и не поймали. Я позабочусь об Асе, не переживай.

Сема нахмурился, ему явно не нравилась перспектива оставить Асю в таком состоянии. Но мою правоту он тоже понимал. Так что он поднял Василису на руки бережно, как поднимают не пленницу, а больного ребенка, и вынес за дверь в морозную ночь.

Он вернулся через полчаса, когда я уже поднял Асю на второй этаж и положил в постель:

— Оставил. Патрули там ходят часто, найдут скоро, не окоченеет.

Я кивнул.

Еще минут через двадцать Ася, наконец, начала шевелиться.

— Опять рискнула без спросу, — сказал я вместо приветствия. — Мы же уговаривались.

— Сказала бы, ты бы не позволил, — она попыталась улыбнуться, но вышло слабо, одними уголками губ.

— Не думаешь, что в этом и был смысл? — вздохнул я, потирая переносицу. Но злиться на нее, резко побледневшую и покрытую испариной, с рукой, которую крепко сжимал подскочивший Сема, не было ни сил, ни желания. — Как успехи? У тебя получилось?

— На пятый ранг не дотянула, — сказала она, помолчав. — У самой границы встала. Доберусь за пару месяцев, наверное.

— Значит, ждем эти месяцы, — сказал я. — И надеемся, что Аглая не вытрясет из безумной Василисы, чьих это рук дело.

— Вытрясет, — сказала Ася с той же спокойной уверенностью, с какой говорила обо всем необратимом. — Рано или поздно она нас найдет.

— Тогда ничего не изменилось. Мы встретим ее вместе.

Она посмотрела на меня и, впервые за вечер, сказала это прямо, без обычной колючести:

— Без тебя бы не вышло. Спасибо.

Письмо от графа пришло через день.

'Дмитрий пришел в себя. Спрашивает про жену, ест нормально, сбежать не пытается. Не знаю, как вас благодарить, Петр Алексеевич.

С тройкой я не успел договориться: колдунья запросила запретный артефакт за услугу, затворник отказал наотрез, с тем, что в оранжерее, не закончили, он запросил три миллиона. Я бы заплатил в итоге, но это не понадобилось.

И я понимаю, чьих это рук дело, хоть вы мне ничего и не сказали. Спасибо вам. Я перед вами в большом долгу, который не покрыть никакими деньгами. Тем не менее оплату ваших услуг я передам с посыльным. Не три миллиона, конечно, но, надеюсь, вы не будете в обиде'.

Я заглянул в толстенький конверт. Да, я определенно не был в обиде. Однако когда я пошел рассказать об этом Асе, которая все еще лежала в постели, она ответила вовсе не то, на что я рассчитывал.

— Есть еще одна вещь, которую тебе надо знать. Лишение одним колдуном другого сил без официального дозволения, это тяжелое нарушение нашей системы. Подай ковен Аглаи жалобу в Империю, меня смогут преследовать по закону.

— Насколько это вероятно?

— У ковенов с Империей негласный уговор, — сказала она. — Пока они не лезут в обычную жизнь, им прощают многое, даже проклятия, лишь бы не доводить до большой войны. А Аглая одна из сильнейших колдуний мира. Девятых рангов вообще нет, восьмых по пальцам пересчитать, она среди сильнейших седьмых, в верхней десятке-двадцатке на всей планете.

Мда. Но лучше незаконно, чем против совести отпустить Василису. Тогда бы она и дальше продолжила вредить людям.

Конечно, лучше бы мне было знать об этом до начала ритуала. Но кто же знал, что повернется он в совсем иное русло. Теперь уже имеем что имеем.

— Значит, все держится на одном, — сказал я. — Чтобы она не узнала.

[Значит, будем делать так, чтобы не узнала.]

Асина слабость не спала даже на третий день, более того, ночью у нее начались лихорадка и приступы. Я проснулся посреди ночи от ее криков и, вбежав в комнату, увидел, как Сема, которому Ася, похоже, заранее рассказала, что может быть и как с этим справляться, просто прижимал ее, дрожащую и дергающуюся в конвульсиях, к кровати.

На лице у парня не было паники, только холодная решимость, но также в его глазах я не мог не читать искреннюю боль от того, что он не может никак помочь своей любимой, кроме как просто не давать ей упасть с кровати или как-то иначе себе навредить.

Когда все закончилось, я подтвердил, что ничем не смогу помочь и, вздохнув, пошел спать. Мне после ритуала тоже было постоянно не по себе, постоянная слабость и ломота в теле, так что помощником для Семы я был тем еще, а если бы не выспался — и подавно.

Ранним утром, когда я вошел, в комнате пахло травами и медом, шторы были задернуты наполовину, и в сером зимнем свете лицо на подушке казалось восковым.

Она лежала, укрытая до подбородка, темные волосы прилипли к вискам. Сема сидел рядом на табурете, как на карауле, и грел в ладонях кружку, от которой поднимался горький пар. Кружка была за ночь не первой.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — отозвалась Ася, не открывая глаз. — Можешь не красться, я не сплю.

— Как ночь?

— Тепло. — Она открыла глаза и усмехнулась краем губ. — Даже слишком. И хватит смотреть так, будто прикидываешь, сколько понадобится венков на могилку.

— Я прикидываю, сколько трав уходит в день на эти настои. Разоримся.

— Не разоримся. Травы мои, с грядки, а Сема заваривает экономно.

Сема, не поворачивая головы, поправил ей одеяло у плеча. Ася переждала, пока он закончит, и приподнялась на локте. Он тут же подсунул ей под спину вторую подушку.

— Петр, — сказала Ася. — Слушай один раз, чтобы потом не спрашивать. Бояться тут нечего, удивляться тоже. Штопор был вещью. Из вещи сила идет мертвая, процеженная, ее только принимай. А в этот раз я вобрала силу с живого человека, напрямую. Живая сила куда агрессивнее, в ней чужой норов и чужая злость, и тело теперь ее перемалывает. Это норма, а не болезнь.

— Сколько так будет продолжаться?

— Недели две. Может, три. — Она откинулась на подушку. — Приступы будут реже, потом кончатся. Нужно переждать, и все.

— Что нужно от меня?

— Ничего. За мной есть кому смотреть.

— Идите, Петр Алексеевич, — подтвердил Сема. — Я тут.

Я постоял еще секунду, потом кивнул и пошел вниз.

Зал встретил меня утренним холодком и пустотой. Не то, чтобы я каждый день спускался сюда последним, скорее наоборот. По привычке прошлой жизни я часто просыпался еще затемно. Но сейчас, когда я понимал, что ребята не спали и что они не спустятся в торговый зал, стало как-то тоскливо.

За почти год, что я провел в этом мире, я привык к компании куда больше, чем думал. За окнами лежала белая улица, снег за ночь подновил сугробы, и по свежей целине к рынку уже тянулась первая цепочка следов.