Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ) - Розин Юрий - Страница 50

Однако от Котова ответ уже был куда более обнадеживающим, хотя и пришел только через день.

«Есть такой человек. Завтра в семь, трактир „Три фонаря“ на Протоке. Котов».

Глава 20

До Протоки я добирался на извозчике.

«Три фонаря» стояли на самом берегу. Внутри оказалось тепло, шумно и до того по-морскому, несмотря на довольно дорогое убранство, что я почти что носом ощутил этот речной запах, которого тут почти что не было.

Внутри я на минуту задержался у порога, оглядывая зал. Над стойкой бара заметил полку с моделями судов, штук шесть, от парусника до буксира, все самодельные и все сделанные явно с любовью, не для того, чтобы просто поставить на полку, а для себя.

Котова я нашел за угловым столом у окна. Он сидел лицом к залу и, поймав мой взгляд, издали поднял ладонь. Рядом с ним, спиной к окну, расположился человек лет пятидесяти пяти, плотный, седоусый, в темном кителе. Лицо у него было обветренное до кирпичного тона, но при этом очень приятное, располагающее, даже я бы сказал не «мужчина», а «дядька» в самом хорошем смысле слова.

— Петр Алексеевич, — Котов привстал, пожал мне руку и повернулся к соседу. — Вот, рекомендую. Павел Сергеевич Мельгунов, капитан княжеского катера и лучший движительный механик на этом берегу, что бы он сам про себя ни говорил.

— Про себя я говорю, что я старый котельный жук, — сказал Павел Сергеевич и подал руку. Рукопожатие у него было аккуратное, но скорее потому, что он побаивался раздавить мне ладонь. — А вы, стало быть, тот самый Воронов, который Дмитрию Романовичу верфь перебрал. Наслышан.

Официант возник у стола сам, без зова. Котов заказал по-хозяйски, не заглядывая в меню: корюшки на всех, расстегаев, соленых груздей и графин рябиновой. Я попросил к этому чаю; Павел Сергеевич хмыкнул в усы, но промолчал.

Официант принес чайник мне отдельно, толстобокий, с рисунком корабля и, ставя, наклонился доверительно:

— К чаю пряники есть. Не смотрите, что трактир: пряники у нас купцы с собой увозят.

— Неси пряники, — сказал Котов раньше меня. — И не слушайте его про купцов, Петр Алексеевич. Купцы у него все увозят, по его словам, вплоть до колокола над стойкой.

Первые полчаса о деле не говорили вовсе, и я не торопил. Полчаса погоды бы не сделали, а Павлу, судя по его взглядам на меня, нужно было понять, стоило ли мне доверять или нет.

Говорили про весну, про то, что протока в этом году вскрылась хоть поздно, но быстро, и теперь лодочники спешили наверстать зимний простой. Упомянули княжеский катер. Тут Павел Сергеевич оживился. Рассказывал он так, как рассказывают про живое существо: катер зимовал в казенном эллинге, движитель был разобран для переборки, и всю зиму Павел Сергеевич воевал с поставщиком за подшипники.

— А движитель у вас какой? — спросил я. — Паровой или магический?

— Смешанный, и в этом вся беда, — Павел Сергеевич отставил кружку и сдвинул посуду, освобождая место для рук: разговор пошел серьезный. — Пар дает ход, магия дает разгон и маневр. Красиво, спору нет: его сиятельство любит от мола так рвануть, чтобы у публики шапки послетали. Только женить пар с магией это, я вам скажу, как женить кузнеца с балериной. Жить можно, но кто-то все время наступает кому-то на ноги.

— Контур разгона на валу?

— На валу, а куда ж его. — Он глянул на меня уже иначе, примериваясь. — А вы, гляжу, в движителях понимаете.

— Понимаю в контурах, — поправил его я. — Вал мне что у катера, что у мельницы: железо и железо.

Павел Сергеевич захохотал, коротко и гулко, и с соседних столов на нас оглянулись, хотя и без неудовольствия. Отсмеявшись, он повернулся к Котову.

— Дим, хорошего парня ты нашел!

— Согласен, — улыбнулся Котов.

Когда графин опустел на треть, а от корюшки остались хвосты, Котов вытер пальцы, отодвинул тарелку и сказал просто:

— Ну, Петр Алексеевич. Излагайте.

Павел доверительно кивнул, мол, давай, говори, я готов выслушать.

Я изложил как есть:

— Мне нужно купить одну вещь из княжеской коллекции. Не драгоценность, не реликвию: слиток металла, который лежит в описи полвека и никому не нужен. Деньги у меня есть, но не хватает одного: меня никто не знает в резиденции, а с улицы туда кого попало не пускают. Мне нужно знакомство с Лукой Фомичом Брагиным, управляющим коллекции.

Павел Сергеевич выслушал не перебивая, потом неторопливо огладил усы.

— Лука Фомич, — кивнул он. — Знаю такого. Шапочно, врать не буду, пересекаемся раза три в год, на Крещение да на смотрах. Но здороваемся по имени-отчеству, а это там уже кое-что.

— Что он за человек?

— Старый гриб, — сказал Павел Сергеевич без злобы. — Сухой, колючий. Молодые его боятся, лакеи обходят третьим коридором. При прошлом князе, говорят, был важный человек, но с нынешним они почти что разругались, если так можно сказать. Продавать вещи из коллекции по приказу князя он продает, дело свое ведет честно, но каждую продажу, я так понимаю, у него будто из ребра выламывают.

— Мне не нужно из ребра. Мне нужен слиток, который никому не дорог.

— Это вы ему расскажете, — Павел Сергеевич усмехнулся в усы. — Он вам расскажет в ответ, что в собрании его сиятельства недорогих вещей не держат. Ладно. Вы подали прошение о встрече?

— Да, но мне сказали, что ближайшая дата через полтора месяца, я не могу так долго ждать.

— Уже хорошо. Я смогу занести словечко в канцелярию, тамошнему письмоводителю: человек, мол, знакомый, солидный, пусть бумага не залеживается. Вперед всей очереди не протолкну, врать не стану, там свои порядки. Но полутора месяцев ждать точно не будете. Годится?

— Годится, — сказал я. — Больше, чем годится. Павел Сергеевич, я ваш должник. Скажите чем, и сочтемся.

Он отмахнулся широкой ладонью, чуть не задев графин.

— Пока не знаю, чем вы можете мне помочь, но обязательно обращусь, если будет дело. Идет?

— Конечно, — я протянул руку и он снова ее пожал.

— А слиток-то, если не секрет, какой?

— Лунное серебро, — сказал я. Врать не имело смысла, это была не запрещенка.

Павел Сергеевич поднял брови, отчего лоб его собрался в гармошку.

— Ишь ты. Слыхать слыхал, видать не видал. Ну, тем интереснее, чем дело кончится.

Домой я возвращался уже пешком.

[Хороший человек, милый. И Котов хороший. У тебя вообще подозрительно хорошие знакомые.]

— Ну, видимо дело в том, что я сам хороший человек.

[Подозрительно хороший. А тем временем четвертый день кончается. Осталось десять.]

Дни ожидания я пережил за работой. Часы Лыкова, те самые, запечатывавшие воспоминания, наконец дождались: я разобрал их, прочистил, вырезал на станках новый корпус, выправил погнутую ось анкера и трое суток пересобирал, находя в этой возне старое, доброе успокоение.

Торговля шла своим чередом. Хоня поймал где-то на улице крысу, принес ее к прилавку и был со скандалом выдворен вместе с добычей.

А я работал и считал дни. Пятый. Шестой. Седьмой.

Посыльный явился на восьмой день под вечер. Малый в форменной шинели с бляхой протянул пакет под расписку, козырнул и ушел, не дожидаясь ни вопросов, ни чаевых: казенная выучка.

В пакете лежал один лист. «На ваше прошение от такого-то числа: прием назначен на завтрашний день, к одиннадцати часам утра, спросить управляющего. При себе иметь удостоверение личности. Опоздание считается отказом от приема».

— Завтра в одиннадцать, — сказал я вслух.

Утро девятого дня выдалось ясное и ветреное: за ночь подсушило, и колеса по мостовой шли звонко, как по доске. Я выехал с запасом и всю дорогу просидел, глядя, как город по мере приближения к резиденции подбирается и покрывается лоском.