Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ) - Розин Юрий - Страница 3

Не наемник в темном переулке, ничего грязного. Зал со свечами и честное большинство. «Недостоин», и все, что останется сделать, будет уже не убийством, а исполнением воли рода.

— Впрочем, — Иван Архипович заговорил еще мягче, и по этой мягкости я понял, что мы подошли к главному, ради чего он пересек зал, — спешить с инаугурацией нет ни малейшей нужды. Скажу больше: спешить не следует. Вы человек новый, дайте себе время. Обживитесь в своем положении, заведите знакомства среди своих. Покажите себя делами. К голосованию следует приходить, когда исход его очевиден, а не любопытен. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — сказал я. — Не торопиться.

— Не торопиться, — подтвердил он с теплотой. — Мудрые слова.

Понимал я больше, чем произнес. Наследник при перстне, но без инаугурации, был для них положением удобным и почти безопасным: не глава, голоса в столичных делах не имеет, а трогать все же нельзя. Официальный глава рода был бы хуже стократ, и не намного лучше для рода была ситуация, где после моей смерти им придется начать буквально войну за перстень.

И потому «не спешите» Ивана Архиповича было редким случаем, когда наши с ним интересы совпадали.

— Одно лишь замечу, — сказал Иван Архипович, когда я уже решил, что разговор кончен. — Тянуть без конца тоже не выйдет. Род терпелив, но у терпения есть язык: сперва станут спрашивать, отчего наследник не едет, потом начнут отвечать за него. Скажут, боится. Года три у вас есть, Петр Алексеевич, по самому щедрому счету. Лучше меньше.

— Я услышал.

— Я рад. — Он отступил на шаг и поклонился, любезно и чуть глубже, чем утром у меня в лавке: положение мое, как-никак, переменилось. — Отдыхайте, принц. Сани будут ждать вас столько, сколько понадобится.

Он отошел, а я допил остывший сбитень и подумал, что три года этот срок не только мне. Им тоже. На то, чтобы к моему приезду в столицу накопить столько власти, чтобы после моей смерти гарантированно захватить род.

Прощались со мной по чину.

— Надеюсь, вода не показалась вам слишком холодной, голубчик? — озаботилась на прощание Любовь Ильинична. — Берегите себя. Вы теперь большая ценность.

Федор Кузьмич издали наклонил голову на полвершка, что означало у него, по-видимому, крепкое рукопожатие. У дверей мне подали пальто, единственное, что не было испорчено водой, сверток с не до конца высушенным костюмом положили в сани.

К Лавке они подошли уже на рассвете, когда небо над крышами уже отделилось от домов серой полосой. Возница все так же молча высадил меня у крыльца и уехал, вручив сверток, не дожидаясь, пока я поднимусь, и не факт, что правильно сделал: три ступеньки, которые я обычно не замечал, в это утро пришлось брать по одной, держась за перила.

Холод купели был далеко не обычным, так что я чувствовал озноб даже после почти четырех часов перед горячей жаровней. Колени гнулись со скрипом, пальцы в перчатках не чувствовались, и собственные ноги я переставлял осторожно, как чужую мебель.

Однако дверь отворилась раньше, чем я потянулся к ручке. Лавка, похоже, успела поднять ребят, когда почувствовала мое приближение. Я не мог рисковать, беря ее собой даже внутри перстня. Мало ли какие свойства имел тот ритуал, поэтому о том, что со мной было, мне лишь предстояло им рассказать.

За дверью стоял Сема, и по лицу его было понятно, что не ложился он вовсе.

— Петр Алексеевич. — Он оглядел меня сверху донизу, шагнул и просто взял под локоть, без спроса. — Вернулись… Ася! Правда пришел!

Ася сбежала по лестнице в наброшенном на голые плечи платке семиной мамы, остановилась передо мной и оглядела тем же порядком, что и Сема, сверху донизу, только медленнее.

— Живой, — сказала она.

— Живой, да. Замерз только на две жизни вперед, — ответил я.

— Кухню Хозяюшка топит как баню с часа ночи, — сказал Сема и повел меня туда, не выпуская локтя. — Как будто чуяла.

[Я и правда почувствовала, что с тобой творится, милый. И не только физически, но и энергетически. Древняя магия, этот ритуал, вот что я скажу. Древнее, возможно, даже самого Серебряного Века. Так что я несказанно рада, что ты прошел его целым и невредимым. Добро пожаловать домой.]

— Спасибо, Лад.

Да, все правильно. Вот моя семья в этом мире. А вовсе не те, к кому вели эти тонкие ниточки.

На кухне Сема усадил меня на стул и налил чаю. Придвинул хлеб и кашу, которая ждала в чугунке, укутанная в полотенце. Ася взяла мою правую руку, повернула к лампе и увидела то, что я и не думал прятать: аккуратный, уже стянувшийся порез поперек подушечки большого пальца.

— Так, — сказала она.

— Так положено, — сказал я. — Но это весь урон, Ася. Честное слово.

Она молча принесла из своей комнаты склянку и промазала порез чем-то холодным, пахнущим полынью. Перетянула чистой тряпицей и только потом спросила:

— Рассказывай. Что можно, то расскажи.

— Можно немногое. Я там поклялся молчать, и клятва эта, подозреваю, не просто для проформы. А что можно, то простое: я прошел их обряд. Теперь я у них наследник по всем правилам. Принц, как они выражаются.

Хотя мне самому это выражение было не по душе.

— Принц, — повторил Сема и посмотрел на меня поверх чашки. — Это как же понимать?

— Это как наследник без наследства, Сема.

— И слава богу, — сказала Ася. — К черту это их наследство и наследие. Спать пойдешь?

— Пойду. Посижу немного и пойду. Идите досыпайте, вы из-за меня всю ночь глаз не сомкнули. Завтра откроемся попозже.

Они ушли: Ася сразу, Сема после третьего «иди, Сема», и то, только оставив мне на столе полный чайник. Я послушал, как в коридоре затихают шаги, взял чашку и пошел в зал. Сел на табурет у прилавка.

— Лад, у меня вопрос.

[Спрашивай что хочешь, милый.]

— Выйдет так или нет, я не знаю, но может выйти, что мне придется ехать в столицу. Не в гости, надолго. Оба тамошних главы живут там безвылазно, дела рода делаются там, и если уж я в эти дела встрял, то однажды они меня туда затянут, и не факт, что быстро отпустят. Но оставлять тебя я не хочу. Так вот: ты, живое магическое здание, можешь вообще переехать как-то? В другой город?

Лавка молчала недолго, но я успел услышать, как это молчание отличается от обычного: она не подбирала слова, она решала, говорить ли.

[Могу.]

И, помолчав еще добавила:

[Раз уж ты спросил прямо, отвечу как есть, целиком. Мы с тобой об этом ни разу не говорили. Но слушай, как я устроена.]

Я поставил чашку и стал слушать.

[То, как я расту сейчас, считается внутренним расширением. Стены стоят где стояли, а я раздвигаю пространство внутри них: и твоя мастерская, и выросший зал, и кухня с библиотекой — все это растет вглубь тех стен, что видно с набережной. Но так нельзя без конца. Внутреннее расширение имеет предел, и когда я до него дорасту, придет черед обратного. Внешнего. Тогда раздвигаться будут уже сами стены. Наружу.]

— А соседи? — я невольно посмотрел в окно, где через канал темнела пекарня Матвеевых.

[А что соседи? Все дома вокруг построили после того, как я сжалась. Земля под ними не их, а моя. К тому же к тому времени, как дойдет до внешнего расширения, моя аура будет доставать далеко за их фундаменты. Накоплю силы и отодвину их. Аккуратно, целиком, вместе с погребами и жильцами. Единственное, что понадобится, это предупредить тех, кто там живет: «Ваш дом немного съедет». Больше ничего.]

— Ты так говоришь, будто уже двигала дома.

[Я так говорю, потому что это заложено в меня с постройки. Пойми одну вещь, милый. Я не придумываю себя на ходу. Хозяин строил меня сразу большой. Гораздо больше того, что ты уже видел, и вложил в меня невероятно много всего. Все мои расширения, и внутренние, и внешние, это не новые комнаты. Это старые. Я не расту. Я возвращаю себе потерянное.]