Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ) - Розин Юрий - Страница 15

А по стенам, в рамах, висели театральные афиши с его фамилией, набранной крупнее названий. Богато тут было без крика: вещи стояли дорогие, но обжитые, каждой пользовались.

Ася вошла и пропала. Двинулась вдоль стен, от афиши к афише, беззвучно шевеля губами.

Сема вошел следом, и с ним в этой квартире случилось то, чего не сумели сделать ни перепалка, ни дорога. Он остановился у порога гостиной, огляделся, стянул шапку и остался стоять, комкая ее в руках. А потом сел на самый край предложенного кресла, боком, словно боялся его продавить.

Плечи его, всю дорогу разведенные в позе вызова, опустились и съехали вперед. Он посмотрел на стол, на афиши, на высокий потолок с лепниной, потом на Асю, замершую перед афишами, и больше уже никуда не смотрел, а изучал собственные руки с шапкой.

— Чаю согреть? — спросил хозяин, оглядывая гостей. — Прислуга у меня приходящая, но чайник я и сам поставлю.

— Благодарствуем, — сказал Сема таким тихим голосом, что я его едва узнал.

Судя по всему, парень наложил то, что видел, на мои слова в возке. Столичные афиши в рамах, бельэтаж с кариатидами, десятки книг на миллионные аудитории. Венчал это все сам хозяин всего этого, статный и знаменитый, умный, обходительный, не высокомерный, вдобавок даже не злой, придраться не к чему.

Против такого масштаба у Семы имелись лишь собственные руки да огород при чужой лавке. Итог был написан у него на опущенных плечах.

[Милый, мальчика жалко. Он там совсем присох на своем кресле. Чините вашу игрушку и поворачивайте дело к дому.]

Поветский, вернувшись от дверей, за которыми, очевидно, скрывалась кухня, взглянул на Сему раз, другой, и веселье в его глазах притухло. Он посмотрел на меня уже безо всякого вопроса, скорее с признанием: доигрались, дескать, хозяин, перегнули.

Я коротко опустил веки: вижу. Розыгрыш кончился сам собой, оставалось его достойно свернуть. И так, чтобы без последствий.

Глава 6

Для начала я занялся тем, ради чего мы официально приехали. Голограф, изящный прибор в корпусе из лакированного дерева, стоял в одном из углов кабинета. Перед ним на паркете разворачивался съемочный контур: тонкий металлический обод, тоже в кожухе из дерева. Я снял кожух, осмотрел обод.

Дело было довольно простое на самом деле. Нужно было просто замкнуть несколько контуров, разорванных слишком грубой попыткой Поветского настроить прибор.

— Ася, — позвал я, не оборачиваясь. — Посмотри поле, будь добра. След, о котором я говорил.

Ася оторвалась от афиш, подошла и добросовестно повела ладонью вдоль рваной дуги контура, прикрыв глаза. Колдовать тут было не над чем, и мы оба это знали, но она явно думала, что я сыграл этот спекталь, чтобы помочь лично ей попасть домой к кумиру.

— Чисто, — сказала она. — Поле пустое, следов нет.

— Прекрасно. Значит, обойдемся механикой, — ответил я.

Дел тут было на пятнадцать минут неспешной работы. Я запаял стыки контуров, проверил все, потом покопался в настройках голографа, закрыл кожух, поднялся.

— Проверяйте. Я расширил зону до двух метров двадцати в высоту.

Поветский ступил в контур. Обод зажужжал, считывая образ, Поветский сделал пару пассов руками, крутанулся вокруг своей оси. Потом вышел из контура, жужжание прекратилось.

Я нажал на голографе кнопку активации и в ободе на том же самом месте появилась точная копия писателя. Скорее всего он использовал его для отработки артистизма или чего-то подобного. Живой обошел снятого, начавшего в цикле повторять всего его жесты.

— Превосходно, — сказал он. — Правда, теперь видно все, что мне знать о себе не хотелось бы, но это уже издержки. Великолепный прибор, господа, рекомендую: незаменим для человека, которому предстоит выходить к публике.

Ася смотрела на двух Поветских, приоткрыв рот. Сема смотрел на него же с кресла, и по его лицу было видно, что второй Поветский, в понимании Семы, был уже лишним: ему и первого хватало с избытком.

Пока я укладывал инструмент обратно в саквояж, Ася завершила свой обход гостиной и дошла до дальней стены. Там, между окном и печью, стоял отдельный книжный шкаф, узкий, красного дерева, со стеклянными дверцами, и с того места, где я протирал щупы, было видно, что корешки за стеклом подобраны не по цвету и не по росту, а по какому-то своему порядку.

Ася встала перед ним и затихла.

— Это же все ваши, — сказала она наконец, не оборачиваясь.

— Все мои. — Поветский подошел и распахнул стеклянные дверцы. — Единственный шкаф в доме, где я ручаюсь за каждого автора. Смотрите, трогайте, тут можно.

Смотреть там было на что. Книги стояли от тонкой затрёпанной книжицы в бумажной обложке до солидных томов в тисненых переплетах, и многие в двух и трех изданиях кряду. Ася повела пальцем по корешкам и у середины полки палец ее остановился.

— Первое издание, — сказала она с придыханием. — У меня было четвертое. Оно желтое такое, дешевое.

— Помню, — кивнул Поветский. — Издатель тогда сэкономил на клее и на мне, ровно в такой очередности. Зато его было не жалко читать в дороге.

— А «Северный сад» где? — Ася пробежала глазами дальше по ряду. — А, вот он. Вот этот самый, с которого вы читали на Гончарной… то есть у на Гончарной в Новограде. Смешно: вы живете на Гончарной, и чтения были на Гончарной.

— Совпадение из дешевого романа, — согласился Поветский. — В хорошей книге я бы такого не допустил, а жизнь пользуется, ей можно. Возьмите, не бойтесь. Ее и так больше всех читали и больше всех ругали, причем нередко одни и те же люди.

Ася вынула том бережно, двумя руками, подержала на весу, как чужого младенца, открыла где-то на середине и тут же закрыла, будто обожглась.

— Дома почитаю. То есть куплю и прочитаю. А эта тонкая, первая. Она про что? Я ее не нашла нигде и никогда. Ее же нет в лавках.

— И слава богу, что нет. — Он подошел, вынул тонкую книжицу, взвесил на ладони и поставил обратно. — Мне было двадцать четыре, я был уверен, что про любовь надо писать красиво. С тех пор я узнал, что про нее надо писать точно, а это почти противоположное. Так что она тут стоит для моего смирения.

Сема поднялся с кресла и подошел тоже, тихо, стараясь ничего не задеть плечом. Встал за Асиной спиной, поглядел на полки. Читал он далеко не бегло и по его лицу было видно, что стоит он не перед шкафом, а перед крепостной стеной, причем не одной, а сразу пятьюдесятью: вон их сколько, все до одной возведены этим человеком, и Ася знает каждую по имени. Он поднял было руку потрогать стекло дверцы, поглядел на свою ладонь, широкую, с въевшейся садовой землей у ногтей, и руку опустил, так и не коснувшись.

Я щелкнул замками саквояжа. Пора было поворачивать дело к дому, и поворачивать так, чтобы никто не понял, что его сегодня разыгрывали двое взрослых людей, пусть и по доброте душевной.

— Родион, — сказал я, — вопрос от ремесленника к ремесленнику, не для чтений. Пять десятков книг об одном и том же. Откуда вы столько идей берете?

Поветский посмотрел на меня, и я увидел, что вопрос он поймал на лету, вместе со всем его вторым дном, и что распорядится он им сейчас по-своему. Он прикрыл стеклянную дверцу, оперся плечом о шкаф и ответил не мне, а как бы всем сразу.

— Открою цеховой секрет. Для этого ремесла надо совсем немного: один раз влюбиться по-настоящему. Не в книжке, не понарошку, а так, чтобы земля поменяла наклон. Один раз, но по-настоящему. Дальше вся жизнь уходит на то, чтобы вспоминать, как это было, и записывать с разных сторон.

— Так и у меня, — сказал я, поймав себя на том, что киваю. — Механизмы устроены похоже. Один раз в жизни услышишь по-настоящему чистый ход шестерней, и потом шестьдесят лет ловишь его во всякой железке, которая попадает на верстак. Иногда почти получается.

— Вот, — Поветский поднял палец. — Мастер понял с полуслова. Разница только в том, что ваш чистый ход можно предъявить публике, а мой приходится всякий раз выдумывать заново.