Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 (СИ) - Розин Юрий - Страница 1

Хозяин Волшебной Лавки. Том 5

Глава 1

Внутри ратуша оказалась одним высоким залом, и он был полон. Люди в балахонах стояли вдоль стен широким полукругом, десятка четыре, если не больше, и от их неподвижности казалось, что стоят они тут уже не первый день.

Горели сотни свечей, на кованых стойках и прямо на каменном полу, и пламя их вздрагивало разом при каждом воздухе, отчего по стенам ходили зеленоватые тени. Пахло воском и холодным камнем. И еще водой, что было странно для сухого зала: запах шел сырой, из глубины.

Лиц не было видно. Ни одного. Только одинаковые маски, и лишь у троих, стоявших отдельно, у дальнего конца зала, маски были иными: сложной работы, с чеканкой, и во лбу каждой сидел пятигранный изумруд.

По осанке я узнал их без труда. Старейшины.

Ко мне подошли те двое, что открывали дверь. Один нес на вытянутых руках сложенный балахон, второй маску, и маска эта тоже была не гладкой, как у прочих. Тонкая чеканка ветвями расходилась от прорезей глаз, и зеленый лак поверх серебра отливал глубиной.

Я снял пальто, отдал его в чьи-то руки и облачился. Балахон лег поверх сюртука тяжело, добротное сукно предназначалось не для маскарада. Маска села плотно, и мир сузился до двух прорезей.

Меня подвели к черте, выложенной на полу медной полосой, шагах в десяти от дверей. По ту сторону черты ждал церемониймейстер — тот, кто вёл ритуал. Балахон на нём был как у всех, но в руке он держал высокий посох с необработанным зеленым камнем в навершии. Голос из-под его маски шел глухо и оттого казался каким-то нечеловеческим.

— Кто стоит у порога? — спросил он.

Из-за моего плеча подсказали шепотом, и я повторил, ровно и внятно:

— Тот, в ком кровь изумруда.

— Чего ты ищешь во тьме? — продолжил церемониймейстер.

— Того, что было моим до меня.

Зал молчал так, что слышно было, как потрескивают фитили.

— Войди, — сказал церемониймейстер, — и стань тенью среди теней.

Я перешагнул медную полосу. Полукруг людей качнулся и сомкнулся за моей спиной без единого шороха, одним общим движением, и вот это было сделано красиво. Они явно репетировали.

— Оставь мирское за порогом, — продолжал он, ведя меня вдоль строя, и свечи словно кланялись нам по пути. — Под этим покровом нет имен. Нет лавок. Нет званий. Есть только кровь и камень.

«Нет лавок» он произнес с той же глухой торжественностью, что и остальное, но я готов был поклясться, что слово это в старинный чин вписали на этой неделе, специально к моему случаю. Кто-то из троих не отказал себе в удовольствии.

Меня остановили посреди зала. Теперь я видел то, что скрывал прежде строй: в каменном полу, в самой середине, была устроена купель, круглая, шагов пять в поперечнике, со стертыми ступенями, уходящими в воду.

Вода стояла неподвижно и была зеленой. Не зацветшей, разумеется, и зеленой не отраженным от свечей и балахонов, а своей собственной, мутной, глухой зеленью, в которую взгляд уходил на ладонь и вяз. От воды тянуло тем самым ключевым холодом, который я почуял от дверей.

Рядом с купелью, у самого края, стоял камень. Просто камень, глыба в пояс высотой, серая и грубая, ничем не тесаная, кроме одного: в верхней ее плоскости была выбрана выемка, и выемка эта формой повторяла все тот же пятигранник. Я посмотрел на него, и перстень у меня на пальце вдруг показался тяжелее.

— Клянешься ли ты, что виденное здесь умрет с тобой? — спросил церемониймейстер.

— Клянусь, — ровно ответил я.

— Клянешься не вынести за эти стены ни слова, ни знака, ни звука?

— Клянусь.

Церемониймейстер повернулся лицом к северной стене и поднял посох.

— Обращаюсь к северу, где спит первый камень.

— Слышим, — выдохнул зал, весь разом, глухим слитным звуком, от которого дрогнули огни.

— Обращаюсь к югу, где догорает последний.

— Слышим.

— Обращаюсь к востоку, откуда пришла кровь.

— Зеленое к зеленому.

— Обращаюсь к западу, куда она уйдет.

— Зеленое к зеленому.

Посох трижды ударил в камень пола, и эхо от ударов пошло гулять под сводами, теряясь где-то в темноте над свечами.

— Повторяй за мной. Я был один, — велел церемониймейстер.

— Я был один, — начал я.

— Стану гранью.

— Стану гранью, — повторял я.

— Кровь к крови, грань к грани.

— Кровь к крови, грань к грани…

— Камень помнит, — глухо отозвался зал, и на этот раз я расслышал в общем выдохе отдельные голоса: старческие и молодые, мужские и женские.

Ко мне подошли трое в масках с изумрудами. Вблизи чеканка на масках оказалась старой, частично стертой: их надевали не первое поколение. Сухонький, я узнал его по рукам, протянул ко мне ладонь, раскрытую вверх, и голос Ивана Архиповича из-под маски прозвучал почти буднично:

— Перстень.

Я снял пятигранник с пальца и положил в протянутую ладонь. Рука моя сделала это спокойно, а вот внутри у меня что-то воспротивилось всерьез. Показалось, что я отдаю частичку себя, хотя раньше я к этому кольцу никогда так не относился, часы мне были куда роднее.

Мир вокруг чуть потускнел, привычная острота восприятия маны ушла с пальца вместе с ним.

— Сойди в воду, — сказал ведущий. — И будь в ней, пока камень не вспомнит тебя.

Сапоги с меня сняли у ступеней, но остальную одежду оставили, и это должно было быть куда хуже, чем если бы я разделся. Первая же ступень обожгла ступню таким холодом, что дыхание сперло. Вторая ступень, третья.

Вода поднялась до колен, до пояса, тяжелая ткань и костюм под ней набрякли и потянули вниз. На пятой ступени дно кончилось ровной плитой, и я встал на нее по грудь в зеленой воде, лицом к камню.

Сперва это был просто холод, который можно терпеть, стиснув зубы. Но потом из глубины, от плиты под ногами, вверх по телу пошло что-то другое.

Давление, медленное и всепроникающее, будто вода принялась вжиматься в меня со всех сторон разом. Дыхание пришлось делить: короткий вдох, длинный выдох. И снова, по кругу. Зубы я сжал раньше, чем они застучали, и слышал теперь собственный пульс, редкий и гулкий, как те удары посоха.

Трое стояли над камнем. Иван Архипович держал перстень над выемкой, двое других положили ладони на глыбу по обе стороны, и втроем они читали, вполголоса, на языке, которого я не разбирал. Свечи по всему залу пригнулись в одну сторону, хотя воздух стоял.

Перстень лег в выемку. Я не увидел этого, я почувствовал: пятигранник вошел в камень, как входит ключ в замок, и давление воды на меня разом выросло вдвое. Что-то я очень сильно сомневался, что каждый потомок рода проходил тот же ритуал.

Перед глазами поплыло. Зеленая вода и зеленые огни поверх нее начали сливаться в одно медленное колесо, и я поймал себя на том, что вспоминаю ступени лестницы за спиной: пять. Пять ступеней. Если что, хотя бы две из них я смогу пройти на одних руках.

— Руку, — сказали сверху.

Я поднял правую руку из воды. Она слушалась плохо от холода и давления маны. Церемониймейстер подал короткий нож с зеленой рукоятью, лезвием ко мне.

— Крови надо немного, — произнес он более будничным тоном, подсказывая.

Я взял, примерился и провел по подушечке большого пальца. Боли почти не было, холод съел ее заранее.

— Кровь к крови, — сказал ведущий снова торжественно.

Руку вдруг будто притянуло к булыжнику где-то под перстнем. Мир качнулся.

Не зал, зал стоял на месте. Качнулось что-то во мне самом, глубже дыхания и глубже пульса, там, куда я никогда не заглядывал, потому что не знал, что туда есть дверь. Изумруд в кольце засветился, ровно и глубоко, но свет этот не отражался в воде, а уходил в нее, в мутную зелень, и вода вокруг меня начала теплеть. Начала признавать.

И почти сразу сквозь дурноту, сквозь колесо огней перед глазами, я почувствовал их.

Ниточки.

Тонкие, едва слышные, как натянутые в темноте волоски, они пробуждались одна за другой: вот здесь, шагах в десяти, у стены. Вот еще, левее. Вот сразу три, рядом, у дверей. Десятка полтора здесь, в зале, среди неподвижных балахонов, и дальше, за стенами, за заставой, за снегом, еще и еще, все тише с расстоянием, до самого края слуха.