Шеф с системой. Великий турнир (СИ) - "Afael" - Страница 30

— Когда? — спросил он.

— Три дня назад, государь, — ответил Оболенский. — Яд. Оба.

Оба.

Одно слово, которое вместило в себя всё. Тихую женщину с тёмными волосами, которая смотрела на него как на человека. Орущего мальчишку, который вцепился в его палец и не отпускал. Дом, ради которого он спал в доспехе и давил мятежников в зимнюю стужу.

Оба.

Всеволод сидел в седле и смотрел на молодого офицера, который стоял перед ним с серым лицом. Вокруг стихли кони, голоса и даже ветер. Мир превратился в колодец, на дне которого лежало одно слово.

Он не закричал. Не упал. Не заплакал — слёзы выгорели. Просто спросил:

— Кто?

— Боярский заговор, государь. Шестеро. Они уже подняли дружины и ведут к столице своего ставленника. Рассчитывали, что вы не вернётесь или вернётесь слишком поздно.

— Имена.

Оболенский назвал шестерых. Двоих он знал лично — сажал за свой стол, наливал вино, слушал их клятвы. Один крестил его сына.

Тот, кто крестил его сына, отравил его сына.

Всеволод спешился. Подошёл к Оболенскому вплотную. Молодой офицер не отступил, хотя от княжеского лица хотелось бежать — потому что на нём не осталось ничего живого. Пустая маска с живыми глазами, в которых догорало последнее пламя.

— Сколько у тебя людей? — спросил Всеволод.

— Сорок, государь. Дворцовая стража, те, кто остался верен.

— Хватит. Бери своих людей и всех моих дружинников. Найди каждого. Вместе с семьями, вместе с приближёнными. С теми, кто знал и молчал. Никого не пропускай.

— Что с ними делать, государь?

Всеволод посмотрел на ворота столицы. За ними лежал город, в котором три дня назад убили его жену и ребёнка. Город, которому он пытался дать закон вместо плахи и который ответил ему ядом в кубке.

— Всё, — сказал он. — Делай с ними всё.

Зачистка длилась три недели.

Оболенский оказался тем человеком, которого Всеволод искал всю жизнь и надеялся не найти. Молодой офицер работал без жалости и колебаний, но и без удовольствия. Шестерых нашли за первые два дня. Потом — их помощников, приближённых, слуг, которые носили яд и передавали записки. Потом — тех, кто знал и не донёс. Нити тянулись, разветвлялись, уводили всё глубже, и Оболенский тянул за каждую, пока не добирался до узла.

Плахи стояли на главной площади столицы. Всеволод не смотрел на казни. Он сидел в кабинете, читал донесения Оболенского и подписывал приговоры.

Марину и сына он похоронил на третий день в фамильном склепе. Стоял над двумя гробами — большим и маленьким — и молчал. Священник читал молитву, а Всеволод смотрел на маленький гроб и думал о пальце. О крохотных пальцах, которые вцепились в его руку с такой силой, что он засмеялся. Единственный раз за два года.

Когда священник замолчал, Всеволод постоял ещё минуту. Потом развернулся и вышел. Больше он сюда не приходил.

Юноша, который стоял у отцовского одра и клялся быть другим, умер в этом склепе вместе с тихой женщиной и орущим мальчишкой, вместе с верой в закон и справедливость, вместе со всем, что делало его человеком. Вышел из склепа другой Всеволод, которого вскоре узнал весь Север. Холодный. Безжалостный. Железный.

Отец был прав. Люди не понимают доброты. Доброту принимают за слабость, а слабость убивают. Молодой Князь протянул руку — ему в неё плюнули. Открыл дверь — в неё пролез убийца. Посадил за стол — его отравили.

Больше никаких открытых дверей.

Он сковал державу обручем, от которого она не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться. Поставил Оболенского во главе Тайного Приказа. Выстроил систему, в которой каждый боярин знал — одно неверное движение, и его род кончится за ночь. Не жестокость ради жестокости. Порядок ради порядка. Потому что хаос убивает жён и детей, а порядок — только тех, кто его нарушает.

Так он себе говорил, засыпая в пустой спальне, где когда-то пахло Мариниными волосами.

Так говорил себе и сейчас, лёжа на лавке в бревенчатой лечебнице, в забытой Богом деревне, пока чужие руки поили его горьким отваром.

Или не говорил. Или просто лежал в темноте и слушал, как булькает аппарат рыжего повара, которого он пытался сломать теми же руками, которыми ломал всех.

Темнота сгустилась и поглотила его снова.

Глава 15

Панкрат работал быстро.

Князя перенесли с лавки на крепкий дубовый стол, который обычно служил для перевязок. Марго уже расставила вокруг масляные лампы — четыре штуки, со всех сторон, чтобы ни одна тень не упала на рану. Бывшая убийца двигалась бесшумно, как двигалась всегда.

Когда-то эти руки держали нож. Теперь подавали Панкрату прокипячённые холсты и чистые щипцы.

Мишка сновал рядышком. Таскал горячую воду из котла, уносил грязные тряпки, не путался и не мешал. При лечебнице мальчишка освоился и помогал чем мог.

Гвардейцы стояли у стен и мешали. Восемь здоровых мужиков в тесном помещении — от одного их дыхания воздух становился спёртым. Панкрат развернулся к Ермолову.

— Троих оставь у двери. Остальных — на двор. Дышать нечем.

Ермолов открыл рот, но посмотрел на Панкрата и передумал спорить. Махнул рукой, и пятеро вышли, загремев сапогами по крыльцу.

Панкрат склонился над Князем.

Всеволод был без сознания. Кожа вокруг старого рубца побагровела и вздулась, мышцы под ней окаменели. Панкрат видел такое не раз — тело пытается защититься от того, что сидит внутри, сжимается вокруг чужого железа.

Он взял узкий нож, с коротким лезвием, заточенным до бритвенной остроты. Марго подала чистый холст, промокнула кожу. Панкрат сделал надрез вдоль старого шва. Марго промокнула снова.

Панкрат раздвинул края раны щипцами и посмотрел внутрь.

— Лампу ближе, — сказал он.

Мишка подтащил лампу. Жёлтый свет упал в разрез, и Панкрат увидел зазубренный кусок чёрного железа, который сидел глубоко под рёбрами. За долгие годы он оброс плотным хрящём. В своё время тело приняло его, обволокло, научилось жить с ним. Но скачка всё сломала — хрящевая капсула лопнула, и острый зазубренный край выполз наружу, упёршись прямо в толстую тёмную жилу, которая шла от печени к сердцу.

Панкрат видел, как жила вздрагивает с каждым ударом княжеского сердца, и при каждом вздрагивании острый край железа чуть вдавливался в её стенку. Ещё не прорезал, но стенка натянулась до предела.

Один рывок — и она лопнет. Кровь хлынет внутрь, двадцать ударов сердца — и Великий Князь Севера зальёт кровью этот стол.

Панкрат взял узкие щипцы. Примерился к осколку, подвёл к зазубренному краю. Железо сидело, как рыболовный крючок, — зубцами внутрь. Дёрнуть на себя — значит протащить зазубрины по стенке жилы. Повернуть — значит вдавить глубже.

Руки Панкрата не дрожали, но то, что он видел сейчас, было за пределами его умений. Тут нужна ювелирная точность, но и она одна тоже не поможет.

Он разжал щипцы и положил их на стол.

Ермолов побледнел.

— Чего встал, сотник? Тяни!

— Сам тяни, — Панкрат выпрямился и посмотрел на него. — Если хочешь государя своими руками прикончить. Видишь эту жилу? Толщиной с мизинец, идёт от печени к сердцу. Железо упёрлось в неё зубцами. Дёрну — порву и кровь хлынет внутрь. Через двадцать ударов сердца он умрёт, и ты ничем кровь не остановишь, потому что это не рука и не нога, а нутро.

Ермолов стоял и смотрел на разрез, в котором блестел чёрный край осколка. Он был солдатом, не лекарем, но даже солдат понимает, когда дело плохо.

— Анисим, — Панкрат повернулся к тощему мужичонке, который стоял у своего аппарата с белым лицом. — У тебя есть вытяжки, которые размягчают мясо вокруг занозы? Чтобы тело само вытолкнуло железо?

Анисим замотал головой.

— Отец Панкрат, у меня от заноз есть. От нарывов есть. Мазь живичная, еловая. Но тут не заноза. Тут кусок железа в палец толщиной. Тут мазями мазать что мёртвому припарка.

— Нужно что-то такое, что войдёт в мясо, размягчит хрящ вокруг осколка и заставит ткань отпустить металл, пробубнил под нос Панкрат, — При этом не отравит кровь и не сожжёт жилу.