Шеф с системой. Великий турнир (СИ) - "Afael" - Страница 28

Веверин. Рыжий ублюдок, который кормит людей и этим отнимает у него преданность людей. Ведь преданность рождается не от силы, а от благодарности. Люди благодарны Веверину за сытую жизнь, за праздник, за мальчишек на арене. Они смеются, едят его свитки, бросают монеты в церковные сундуки и кричат его имя. А Князя — терпят. Как терпят сквозняк в доме, где нельзя заколотить окно.

Рысь перешла в галоп. Ветер ударил в лицо, деревья замелькали по сторонам, и конвой за спиной загрохотал копытами, подстраиваясь под рывок. Рана отозвалась — острым жалом, от которого перехватило дыхание. Всеволод пригнулся к гриве и сжал бока коня коленями.

Дорога летела под копыта. Лунный свет мелькал между стволов, как вспышки далёких костров. Всеволод гнал и думал, что бежит от города, от турнира, от рыжего повара, — но знал, что не бежит. Много лет назад, в степи, он так же гнал коня перед боем, чтобы кровь разогналась и голова стала ясной.

Сегодня голова не прояснялось. Становилось только хуже. Каждый удар копыт отдавался под рёбрами, и боль из жала превращалась в горячую волну, которая заливала грудь и поднималась к горлу. Мышцы вокруг старого рубца свело судорогой — знакомое ощущение, после которого обычно приходилось лежать день или два.

Всеволод натянул повод. Конь перешёл на шаг. Гвардейцы подтянулись.

— Государь? — послышался встревоженный голос Ермолова.

— Ничего, — Всеволод выпрямился в седле. Перед глазами плыли цветные круги. — Где мы?

— Бобровский тракт, государь. До Бобровки две версты.

Бобровка. Деревня в глуши, о которой ему докладывал Оболенский. Лечебница, которую строит Церковь на деньги Веверина. Даже здесь, в лесной дыре, Веверин протянул свои рыжие руки.

Боль ударила снова — так, что Всеволод вцепился в луку седла обеими руками. Пальцы побелели на кожаной обмотке. В глазах потемнело, и лунный свет расплылся в мутное пятно.

— Государь! — Ермолов подлетел вплотную, схватил за плечо.

— Не трогай, — прохрипел Всеволод, но руки уже не слушались. Поводья выскользнули, и конь, почувствовав свободу, встал, переступая ногами.

Бобровка. Две версты.

— Вперёд, — выдавил Всеволод. — В деревню.

Ермолов рявкнул команду. Конвой сомкнулся вокруг Князя, и два гвардейца подхватили его коня под уздцы с обеих сторон. Всеволод сидел в седле, вцепившись в луку, и держался на чистом упрямстве, которое не дало умереть ему в бою в степи.

Деревья расступились. Впереди замерцали тусклые огоньки.

Бобровка.

Деревню Всеволод увидел сквозь мутную плёнку боли. Несколько тёмных изб, тусклый свет в окнах, собачий лай. Посередине — длинное бревенчатое строение с недостроенной крышей, из трубы которого валил дым, пахнущий травами.

Конь встал у коновязи. Всеволод перекинул ногу через седло, нащупал левой стопой землю и понял, что правая не держит. Мир качнулся, небо поменялось с землёй, и он рухнул боком.

Белая вспышка. Где-то далеко — грохот сапог.

— Государь! — сорванный голос Ермолова.

Всеволод лежал и видел над собой плывущие звёзды. Рана болела так, что каждый удар сердца прошивал позвоночник раскалённой иглой. Попробовал подняться на локте и не смог — руки стали чужими, ватными и бесполезными.

Вокруг метались гвардейцы. Восемь вооружённых мужиков посреди спящей деревни, и ни один не знал, что делать с государем, который лежит в грязи.

Дверь лечебницы распахнулась.

Человек на крыльце заставил гвардейцев запнуться. Высокий, широкий в плечах, с обветренным лицом и седой бородой. На нём была одета простая ряса, но под ней угадывалось тело, которое носило кольчугу. Спокойные глаза смотрели на суету так, как смотрит старый волк на возню щенков.

— Что за балаган вы здесь устроили⁈ Чего разорались⁈ — прорычал он таким тоном, что гвардейцы невольно вытянулись. — Вы у лечебницы. Здесь больные спят.

Ермолов развернулся к нему, и ладонь его легла на рукоять.

— Кто таков⁈ Именем Великого…

— Сотник Владычного полка, — оборвал Панкрат, и Ермолов подавился остатком фразы. Владычный полк — церковное воинство, люди, с которыми княжеская гвардия предпочитала не пересекаться. — Убирай железо. Раненому нужна помощь, а не охрана.

Панкрат сошёл с крыльца в три широких шага и присел над Всеволодом. Лицо сотника оставалось суровым, без капли дворцового почтения. Но узнал. Узнал, стервец.

Его тяжёлая ладонь легла на грудь, скользнула к старому шраму. Всеволод захрипел, когда пальцы Панкрата нащупали под кожей твёрдый бугор, от которого во все стороны расходился слепящий огонь.

— Жар какой, — мрачно констатировал Панкрат, не обращая внимания на рычание Князя. Пальцы нажали сильнее. — И желвак каменный. Осколок это, государь.

— Без тебя знаю… сотник, — прохрипел Всеволод. — Полежать мне надо. Пройдет.

— Раньше может и проходило, а сейчас не пройдёт, — Панкрат ощупал вокруг. — Сдвинулся осколок. Нутро тебе рвёт.

Панкрат поднял глаза на командира гвардейцев.

— Если осколок этот пойдёт ходить и кишку или жилу пропоет, то до утра государь не доживёт. Берите его за плечи и под колени! Внутрь несите, живо! И чтоб не трясти!

Гвардейцы подхватили Всеволода. Понесли к крыльцу. Над головой потянулся бревенчатый потолок, качнулся свет масляной лампы, мелькнули связки трав по стенам. Пахло мятой, хвоей и чем-то дурманящим.

Его уложили на широкую лавку, застеленную чистой холстиной.

— Анисим! — рявкнул Панкрат. — Тащи нож калёный! И дурман давай, сонную вытяжку, самую крепкую, что есть! Резать сейчас буду!

Из глубины лечебницы послышалось торопливое шарканье.

Всеволод повернул голову и сквозь пелену боли увидел странное сооружение — медный куб с витой трубкой-змеевиком, уходящей в бочку с водой. Из змеевика в глиняную миску капала густая тёмная жидкость. Рядом суетился тощий мужичонка с бегающими глазами и багровым носом.

— Готово, отец Панкрат! — Анисим подбежал с миской. Руки его тряслись — он разглядел плащи и понял, кого будут резать. — Свежая маковая слеза с болиголовом! Вытяжка двойная! Каплю на язык — и слон упадёт!

Панкрат забрал миску, приподнял Всеволоду голову.

— Пей, государь.

Всеволод стиснул зубы, глядя на тёмную жижу. Резать. Здесь, на простой лавке, руками церковного рубаки, под зелье из аппарата уличного стряпухи. Вся его власть и дворцовые лекари остались там, за стенами этой пропахшей травами избы.

А здесь была только смерть, которая уже скреблась под рёбрами.

— Пей, — повторил Панкрат, поднося край миски к его губам. В другой руке сотника уже блеснуло короткое лезвие, очищенное над огнём. — Если наживую резану — от разрыва сердца помрёшь. Пей до дна.

Всеволод разжал челюсти и выпил.

Зелье обожгло горло дикой, вязкой горечью. Упало в желудок тяжёлым камнем.

Секунду ничего не происходило, а потом мир резко накренился. Острая, рвущая боль под рёбрами вдруг стала далёкой, словно её завернули в плотный войлок. Тело налилось тяжестью, язык прилип к нёбу.

Он попытался поднять руку, но пальцы не послушались. Гвардейцы у двери, медный куб в углу, суровое лицо Панкрата с ножом — всё начало таять в густом, душном тумане.

«Как интересно жизнь распорядилась. Лечебница рыжего спасает мне жизнь», — вяло подумал Князь.

Панкрат прижал ладонь к его груди, нащупывая осколок под кожей, и занёс нож.

Всеволод закрыл глаза и провалился в глухую, чёрную пустоту.

Глава 14

Темнота расступилась, и Всеволод увидел отца.

Тот лежал на высокой кровати под балдахином из тёмного бархата, и руки его, сложенные на груди, были жёлтыми, как старый воск. Лицо уже не принадлежало живому — запавшие щёки, заострившийся нос, приоткрытый рот. Великий Князь Ярослав, которого за глаза звали Ярослав Кровавый, умер так же, как жил, — молча, не попросив прощения ни у кого.

Молодой Всеволод стоял у одра и смотрел на отцовское лицо. Ему было двадцать три, и он знал это лицо лучше, чем хотел бы. Как оно каменеет перед казнью. Кривится в усмешке, когда боярин ползёт на коленях. Видел его полную невозмутимость, когда во дворе рубят головы, а кровь хлещет на утоптанный снег.