Шеф с системой. Великий турнир (СИ) - "Afael" - Страница 22

Тимка и Захар переглянулись.

— Нет, — сказал Тимка.

— Да! — сказала Наталья. — Девяносто серебряных! Дорогие гости — встречайте Главных Улиток фестиваля! Тимофей и Захар Морозов!

Тимка стоял на помосте и выглядел так, будто проглотил ежа.

— Я отказываюсь, — заявил он.

— Поздно, — Наталья сияла. — Правила есть правила, Тимофей. Кто заработал меньше всех — тот улитка. Ты сам слышал условия.

— Я слышал, но я не думал, что это буду я!

— Никто не думал, — Захар стоял рядом, скрестив руки на необъятной груди. — Я вообще не хотел в этом участвовать.

— Ты уронил мясо в угли! — Тимка ткнул в него пальцем. — Из-за тебя мы улитки!

— Я⁈ Ты два часа орал мне в ухо вместо того, чтобы работать!

— Я координировал процесс!

— Ты координировал мне нервный срыв!

Трибуны ревели от хохота. Наталья наслаждалась каждой секундой. Она стояла с рупором и транслировала их перепалку на всю арену, добавляя от себя комментарии.

Я подошёл к Матвею и забрал у него заготовленные награды. Два деревянных значка на верёвочках — Лука-резчик вырезал их вчера вечером за полчаса, когда я объяснил ему идею. Маленькие, толстые и смешные улитки с рожками с выражением глубокого недоумения на мордах. Лука был мастером, и даже в шутке его руки выдавали совершенство.

— Тимофей! — я вышел на центр помоста с двумя улитками в руках. — Захар! Подойдите.

Тимка подошёл с лицом приговорённого. Захар — с лицом человека, который сейчас кого-нибудь убьёт, но пока не решил кого.

— Именем справедливости и пустого кошелька, — я поднял значки над головой, — объявляю вас Главными Улитками фестиваля!

Трибуны заорали. Я надел верёвочку на шею Тимке — тот дёрнулся, но выстоял. Потом повернулся к Захару и понял, что до его шеи не достаю. Человек-гора смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах горела мрачная решимость.

— Даже не думай, — сказал Захар.

— Захар, — я поднял значок. — Это ради благотворительности.

— Мне плевать.

— Церковь смотрит.

Захар покосился на Илариона. Старик стоял с посохом и смотрел на него. Захар сглотнул. Нагнулся. Я надел верёвочку.

Деревянная улитка повисла на бычьей шее столичного мастера, и арена взревела так, что со столбов чуть не посыпались флаги.

— Носите с гордостью! — Наталья подлетела к ним с рупором. — До конца турнира! Кто снимет раньше — тому готовить на следующем фестивале бесплатно!

— Я тебе припомню, Сашка, — прошипел Тимка, разглядывая свою улитку. Потом повертел, посмотрел на вырезанную морду и против воли хмыкнул. — Ладно. Симпатичная, зараза.

— Лука делал, — сказал я.

— Передай Луке, что он гад.

Рядом Захар разглядывал свою улитку с выражением, которое медленно менялось от ярости к смешинкам в глазах. Он повертел значок в огромных пальцах, посмотрел на рожки и вдруг хмыкнул. Потом ещё раз. Потом его плечи дрогнули, и из его груди вырвался смех.

Тимка уставился на него.

— Ты чего?

— Рожки, — Захар тряс значком. — У неё рожки кривые. Как у тебя волосы.

Тимка посмотрел на улитку.

— А у твоей морда тупая, — сказал он. — Как у тебя.

Они посмотрели друг на друга и оба, одновременно, громко, в голос заржали. Тимка, запрокинув голову, Захар, согнувшись пополам. Трибуны подхватили, и хохот покатился по ярусам.

Лоренцо подскочил к Макару, обнял за плечи и затараторил что-то по-южному. Макар стоял с каменным лицом, но не отодвинулся.

Гришка всё ещё сидел на плечах Волконского и болтал ногами.

— Дядя Демьян, можно я у вас на плечах до дома доеду?

— Нет, — сказал Волконский.

— А если я скажу «пожалуйста»?

— Нет.

— Пожалуйста?

Волконский вздохнул и пошёл к выходу с Гришкой на плечах. Трибуны проводили их аплодисментами.

Иларион постучал посохом последний раз. Арена утихла.

— Благое дело сделано, — сказал старик. — Все деньги будут розданы нуждающимся от имени тех, кто их заработал. Церковь благодарит и благословляет каждого, кто сегодня стоял у лотка.

Он повернулся и пошёл к выходу. Монахи двинулись за ним, неся сундуки.

Народ расходился. Трибуны пустели. Солнце садилось за крыши павильонов, и длинные тени ложились на помост.

Я стоял и смотрел, как мои люди уходят. Столичные вперемешку со слободскими, и уже не разобрать, кто чей. Тимка шёл рядом с Захаром и размахивал деревянной улиткой. Лоренцо тащил Макара к помпейке — показать какой-то южный фокус с тестом. Наталья догнала Тимку и пошла рядом с ним. Я заметил, как её рука случайно коснулась его локтя.

Вражды больше не было. Остался спортивный азарт, подначки и деревянные улитки на шеях.

Завтра — Дары Леса. Матвей против Захара. Мой первый ученик против человека, которого Анна назвала богом мяса и огня.

Пора поговорить с Матвеем.

Гришка уснул за столом, уткнувшись носом в сложенные руки. Варя унесла его наверх. Тимка ушёл к себе, повесив деревянную улитку на гвоздь над кроватью — сказал, что это его трофей и он им гордится. Варя перемыла посуду и тоже поднялась.

Остались мы с Матвеем.

Он сидел за столом и точил нож. Ш-ш-шорк. Ш-ш-шорк. Моя привычка, которую он перенял в первый месяц, когда ещё был забитым поварёнком с обожжёнными руками и затравленным взглядом.

Я сел напротив и поставил на стол две кружки со взваром. Матвей не поднял головы. Продолжал точить.

— Захар, — сказал я.

— Знаю, — ответил он.

— Что знаешь?

— Что он сильнее меня. Больше, громче, опытнее. Анна назвала его богом мяса и огня. Я сегодня видел, как он работает. Руки у него — как у кузнеца. Рубит, жарит, швыряет куски по сковороде, и каждый попадает, куда нужно.

Матвей говорил спокойно, без страха и без бравады. Просто перечислял факты, как перечисляют ингредиенты перед готовкой.

— И что ты собираешься делать? — спросил я.

— Готовить, — Матвей поднял нож на свет и проверил кромку.

Я отпил взвара и промолчал.

— Он выйдет с огромным куском мяса, — продолжил Матвей. — Швырнёт его на огонь и будет жарить так, что трибуны ахнут. Корка, дым, сок. Это его стихия, и я в ней проиграю. Если полезу с ним соревноваться в жарке — он меня раздавит.

— Верно, — сказал я. — И что вместо этого?

Матвей положил оселок и посмотрел на меня серьёзными глазами, в которых не было ни капли сомнения.

— Томить буду, — сказал он. — Как ты учил. Низкая температура, закрытый горшок, еловые лапы на дно для аромата.

— Расскажи мне про жю, — сказал я.

Не потому что не помнил, а потому что хотел услышать, как он это скажет. Матвей — не Тимка, который орёт и размахивает руками.

— Кости, — начал Матвей. — Говяжьи или оленьи, обжаренные до тёмной корки. Вода, совсем немного. Томить полдня, пока не уварится в четверть. Процедить. Останется густой тёмный соус, который пахнет так, будто в нём собрали весь лес. Ложка жю на кусок мяса — и мясо начинает петь.

— Полдня, — повторил я. — У тебя на арене нет полдня.

— Есть. Если я поставлю кости томиться утром, до начала этапа. Правилами не запрещено приносить заготовки.

Я усмехнулся. Мой тихий су-шеф думал на два хода вперёд.

— Не бойся его габаритов, Матвей. Не пытайся его перекричать. Просто встань к столу и сделай всё как надо. Ровно так, как умеешь только ты. Понял?

Я помолчал и добавил:

— Сделай красиво.

Матвей поднял кружку, отпил и поставил обратно.

— Сделаю, — сказал он и вдруг уткнулся мне в плечо своим лбом.

Я улыбнулся, приобнял его и похлопал по спине.

— Помни одно, Матвей. Ты уникален по-своему. не смотри ни на кого и не гонись ни за кем. Твоя сила в тишине и сосредоточенности.

— Я им всем покажу, Саш.

— Покажи. Мы с тобой прошли такой путь. И ты сам прошел огромный путь. Ты вырос. Родители бы тобой гордились.

Он только засопел.

Завтра мой первый ученик выйдет на арену. Мальчишка, которого я когда-то вытащил из крепостной кухни. Забитый, молчаливый поварёнок, который не умел держать нож и вздрагивал от каждого громкого звука.