Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 3

Граф долго молчал. За окном служители разравнивали песок на арене.

— Так бывает, — сказал он наконец, и в голосе его не было ни согласия, ни спора. — Память лукава, Эдвард. Особенно молодая память, которой хочется найти то, что она ищет. Ты увидел в мальчишке тень покойника и обрадовался ей, как радуются решению загадки. А сегодня загадка не сошлась, и ты решил, что загадки не было.

— Ты не веришь, что я ошибся.

— Я не верю и не не верю. — Граф сложил пальцы домиком. — Я слишком стар для веры. Я знал Кернана Искара, сын. Знал его отца, которого зовут Палачом не за красоту слога. Эта кровь не угасает тихо и не растворяется без следа. Если она где-то есть — она проступит. Не сегодня, так через год. Кровь приграничных марок терпелива, как камень, и так же неуступчива. — Он повернул голову к окну. — Ты говоришь, сходство поплыло. А я скажу тебе иначе. Я смотрел на этого мальчишку и видел не размытый портрет. Я видел двоих. Будто в одном теле живут двое, и один заслоняет другого.

Эдвард нахмурился.

— Это звучит как стариковская мнительность, отец.

— Возможно. — Граф усмехнулся, не обидевшись. — Старикам позволено быть мнительными, мы за это заплатили годами. Но мнительность старика, который пережил всех своих врагов, стоит дороже уверенности юнца, который ещё не нажил ни одного достойного. — Он опустил руку на подлокотник. — Вот что мы сделаем. Ты перестанешь смотреть на него так, как смотрел сегодня. Открыто, в упор, с лицом человека, который вспоминает. Это глупо и опасно: если он крови Кернана, ты его спугнёшь, а если он то, чем кажется, ты опозоришь Бюро и наш род слежкой за приютским мальчишкой. Смотреть на него буду я. Тихо. Своими способами.

— Своими способами, — повторил Эдвард. Он знал, что это значит. У отца были способы, о которых не докладывают в Бюро.

— Турнир — удобное место, — сказал граф. — Дети дерутся, кровь горячится, а маски слетают. Под нагрузкой человек показывает то, что прячет в покое. Если в этом мальчишке есть то, что ты увидел, — за эти дни на турнире оно вылезет наружу. Сила не лжёт, Эдвард. Лицо может плыть, кровь может прятаться, но в бою, на грани, каждый становится тем, кто он есть. Я буду смотреть. И если он покажет когти приграничья — мы оба это узнаем.

Эдвард допил и поднялся.

— А если покажет?

Граф снова отвернулся к окну, к пустой арене под холодным небом.

— Тогда, сын, нам придётся решать очень неприятный вопрос. Очень быстро и очень тихо. Потому что есть люди, для которых эта кровь дороже целого графства. И есть один человек, для которого она дороже целого мира. — Старые пальцы чуть сжались на подлокотнике. — Я бы предпочёл, чтобы ты ошибся. Видит свет, я бы предпочёл, чтобы это была просто молодая память, жаждущая загадок. Но готовиться будем так, будто ты был прав.

Эдвард задержался у двери.

— Ты говоришь о Палаче, — сказал он негромко.

— Я говорю о Коналле Пен-Искаре. — Граф не повернулся. — Он старше меня, но всё ещё опасен. Я помню, как видел его однажды, ещё в молодости, на императорском приёме. Он стоял у колонны, ни с кем не говорил, и вокруг него на три шага было пусто — придворные обходили его, как обходят прорубь на льду, не думая, просто чувствуя, что туда не надо. Тогда я не понимал почему. Теперь понимаю. Есть люди, от которых пахнет смертью так, что зверь в человеке узнаёт это раньше разума. Он был из таких. И если в этом твоём мальчишке есть хоть капля той крови — рано или поздно вокруг него станет так же пусто. Люди начнут обходить его, не понимая почему. Вот тогда мы будем знать наверняка.

— А если Кернан жив? — Эдвард сказал то, чего они оба избегали. — Если он не сгинул в том разломе пятнадцать лет назад, а просто исчез там и однажды выйдет оттуда?

Граф долго молчал.

— Если Кернан жив, — сказал он наконец, очень тихо, — то нам всем стоит молиться, чтобы он нашёл сына раньше, чем сын найдёт себя или его найдёт Палач. Потому что Кернан был не из тех, кто спит со всеми подряд, а значит, он любил мать своего дитя — как и само дитя через её кровь. А Палач любит лишь кровь Пен-Искаров, и свет помоги тем, кто решит тронуть его кровь. И я не знаю, что страшнее для мальчика, который ещё не понимает, кто он, но молю, чтобы Свет сделал так, чтобы это был просто талантливый парень из приюта. — Он шевельнул рукой, отпуская сына. — Иди. И помни: не светись так явно.

Эдвард вышел так же тихо, как вошёл.

Граф остался у окна. Он смотрел на арену долго, до сумерек, и думал о вещах, которых не сказал сыну. О том, например, что неделю назад Хромой обмолвился о странном: кто-то чужой, не их, тихо обходит больницы и приюты графства, спрашивая о подкидышах. О детях без роду. О мальчике или девочке, потерянных пятнадцать лет назад трёхлетними. Человек этот работал чисто, почти незаметно — почти. Граф был слишком стар, чтобы верить в совпадения такого рода.

Кто-то ещё искал. И если этот кто-то пришёл из приграничных марок — значит, времени у всех оставалось меньше, чем думал его сын.

Граф позвонил в колокольчик и велел подавшему слуге передать егермейстеру, что завтрашнюю первую охоту он будет смотреть лично. А когда тот вышел, негромко произнёс:

— Свет очищающий, молю тебя. Пусть это будет не кровь Кернана. Империя не переживёт ещё одного похода справедливости от Палача…

Глава 3

Следуя совету старого егеря, мы двигались по левому рукаву ущелья и это рукав уводил нас вниз. Чем глубже мы спускались, тем синее становился иней на стенах, он был уже не прозрачный с легкой сединой, как наверху, а какой-то другой. Совершенно чужой, острый как кристаллы льда и опасный. Старик-егерь не соврал ни в едином слове, а я, признаться, ждал подвоха. Когда тебе делают подарок ни за что, обычно платишь за него позже и куда дороже, чем стоила бы честная цена. Но тут подвоха не было. Был долг, который мёртвый отец Дэмиона оставил живому егерю, и сейчас этот долг вёл нас по синему льду к потенциальной победе. Странная штука — благодарность. Бывает и такое, что она переживает того, кому должна была вернуться, и находит сына спустя годы. В моём прошлом мире такое называли одной из сторон кармы и писали о этом толстые трактаты, половину которых сочинили шарлатаны, а вторую половину — те, кто шарлатанам завидовал. Лишь крупицы были сказаны действительно теми кто понимал великие законы Неба и я никогда не относился к их числу. Слишком много крови было на моих руках и ненависти в душе, но будем честны я искренне старался жить праведно, хоть и получалось у меня откровенно хреново.

Спасал людей, когда мог. Не убивал зря, очищал искажение. Даже проклятый ублюдок запертый в моем ядре был уничтожен мной, чтобы сделать мир лучше и смыть груз кармических долгов. И похоже мне это удалось, раз Небо дало мне еще один шанс, но судя по тому в какой заднице я оказался, удалось мне это не до конца. Ладно, зато я начал свою жизнь не червяком или змеей…

Чем дальше мы шли, тем плотнее давила на меня ощущение тишины. И тишина, это была не пустая тишина брошенного места, а та особая, набитая до краёв, какой молчит дом, где кто-то спит и не хочет просыпаться. Моя интуиция просто кричала, что нас ждет столкновение.

Небо, но как же мне было хорошо. Глупо признаваться в таком, ведя четверых детей в логово тварей, но я ничего не мог с собой поделать — здесь, в глубине, под коркой чужого мира, мне дышалось легче, чем все последние недели наверху. Изнанка честнее людей. Она не улыбается тебе в лицо, прикидывая, как воткнуть нож под лопатку, не плетёт интриг и не носит масок ради чужого одобрения. Она просто хочет тебя сожрать, открыто и без церемоний, и в этой честности есть что-то почти родное. С тварью всегда знаешь, на чём стоишь. С человеком — никогда. Мой полосатый брат был как всегда прав, я просто такой же хищник, которому не повезло родиться жалким человеком.

Чёрное солнце в груди ворочалось сыто и довольно, всасывая энергию разлома, как губка всасывает воду. А я активно тратил эту энергию превращая текущий доспех духа в многослойную призрачную броню, которая защищала мне не хуже штурмового щита, но ощущалась как вторая кожа.