Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 14

— Я понял. — Горло было сухим, и слова шли тяжело. — Спасибо. В текущей ситуации вы сделали куда больше, чем смог бы сделать я. За мной должок.

— Я принимаю ваш долг. — Она позволила себе слабую усмешку, первую за весь разговор. — А теперь позвольте совет. Вы стоите на ногах из упрямства, коллега, ваше ядро я отсюда слышу — оно звенит пустотой. Идите за своими трофеями, пока упрямство держит. А когда турнир закончится и осядет пыль — найдёте меня при академии. Спросите лекаря Кайру. — Она уловила моё движение бровью и усмехнулась чуть шире: — Да, его светлость любезно представил меня за меня, что экономит время на глупые условности. Меня найдут, я предупрежу привратников.

Она отвернулась к Алисе, и разговор был окончен так же ровно, как вёлся. Я поднялся с колен и поймал за плечо Дэмиона, который всё это время держал Алису за руку, слушая каждое слово и делая вид, что не слушает.

— Дэмион. Будь с ней, сейчас ей нужен кто-то, кто присмотрит из наших. Найди нас после того, как её устроят. Трофеи я заберу сам.

Он посмотрел на меня, и в его коротком взгляде, в котором глубоко на дне ещё плавала сажа от сошедшей тьмы, появилась благодарность за понимание. Он молча кивнул. Ему не нужно было объяснять, что я только что подарил ему право быть там, где он всё равно был бы, только теперь без необходимости придумывать себе оправдание. Подошли двое носильщиков с жёсткими носилками, и Кайра руководила погрузкой сама: как поднять, как держать наклон, куда не давить. Дэмион пристроился слева от носилок, положив ладонь на край. Скорее не помогал нести, просто держался за них, как держатся за борт лодки, и маленькая процессия двинулась к выходу из чаши.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись в проходе, а потом повернулся к оставшимся. Эйра и Лина всё ещё стояли у обломков ледяной стены, но уже не такие белые: молодость берёт своё быстро, даже после такого. Я подошёл, и обе подобрались, разом, одинаковым движением, и от этой одинаковости у меня внутри опять царапнуло: так подбираются не при товарище. Так подбираются при том, кого не до конца понимают.

Тоже всё на потом. Сейчас надо решить другую задачу.

— Эйра. Лина. — Я говорил ровно и по-рабочему, потому что рабочий тон — лучшее лекарство от лишних мыслей, и не только у меня. — Начинайте официальную процедуру. Заявите егерям трофей: гнездо серпокрылов, восемь особей с вожаком, плюс всё, что взято по дороге. Пусть фиксируют при свидетелях, пока свидетелей тут целая ярмарка. Взвешивание наверху, при вас обеих. Я пока вырежу ядра.

— Нужна помощь с этим? — Лина покосилась на туши.

— Я справлюсь сам. Спасибо. — Я чуть смягчил голос. — Это быстрее, чем объяснять, как правильно. И потом, Колючка, ты же не хочешь по локоть в это лезть.

— Вот уж нет, — искренне сказала она, и на секунду сквозь всю накопленную жуть в ней проглянула прежняя Лина. Уже хорошо. Уже заживёт.

Эйра не сказала ничего. Она смотрела на меня, и я видел, как в ней собираются слова. Много слов, целая заготовленная речь, что-то про сегодняшнее, про то, что она видела, про то, что она теперь обязана спросить как командир и боится спрашивать как человек. Губы её приоткрылись. Я ждал.

Она закрыла рот, коротко кивнула — «принято» — развернулась и пошла к егерям, прямая, как клинок, и только пальцы на ходу сжались и разжались, выдавая цену этой прямоты.

Не сегодня, значит. Но скоро. Такие разговоры не рассасываются, как хорошо наложенные швы. Они прорываются, как застарелые гнойники, так что нужно будет поговорить в удобный для меня момент. Гнойники надо вскрывать и чистить.

Я взял нож и пошёл к тушам.

Работа была знакомая до скуки, и слава Небу, что знакомая: рукам было чем заняться, и голова, привязанная к рукам, тоже занялась делом вместо того, чтобы жевать сегодняшний день по кругу. Серпокрыл вскрывается от грудины, ядро сидит глубоко, под связкой у самого хребта, — у рядовых оно мелкое, мутное, копеечное, и я выщёлкивал их одно за другим больше для порядка, чем для веса. Туши, разрубленные Дэмионом, приходилось собирать по половинам; те, что обуглила его тьма, воняли палёным пером так, что слезились глаза. Я резал, выщёлкивал, складывал. Восемь ядер приличного качества, вожак был девятым, и вот тут я не торопился.

Его ядро я почувствовал ещё до того, как вскрыл грудину, — оно отозвалось моему чутью глухо и плотно, как отзывается полный кувшин, если щёлкнуть по нему ногтем, среди пустых. Я вырезал его аккуратно, со всей связкой, очистил и поднял к свету. Тёмное, тяжёлое, размером с голубиное яйцо, и внутри, если повернуть, медленно перекатывалась тень — так у сильных стайных тварей выглядит то, что делало вожака вожаком. Такое ядро стоило двух десятков рядовых. А то и больше, если найдётся понимающий покупатель.

Я взвесил его на ладони и подумал, что цена этому ядру — глаза Алисы, и никакой понимающий покупатель этого в цену не включит. Зато эту цену я возьму и с дяди, и с племянника.

Наверх я поднимался одним из последних. Позже меня шли лишь трое из егерей. И этот подъём дался мне куда дороже, чем хотелось бы: на середине лестницы, вырубленной в камне, меня на мгновение повело, и мне пришлось постоять, держась за стену и пережидая, пока мир перестанет плыть. Обожжённое светом кадавр-ядро слишком медленно восстанавливалось даже при избытке энергии разлома, и теперь мне приходилось ощущать разницу между мной и разломом почти как любому нормальному практику. Ничего, я уже ощущал, как начали работать регенеративные способности, и скоро я буду в норме.

Точка выхода из разлома оказалась оцеплена и обустроена: навесы, столы егерской службы, большие весы на треногах — тяжёлые, бронзовые, с гирями, каждую из которых поднимали двумя руками. Возле весов уже стояли наши: Эйра с бумагами, Лина с рюкзаком Алисы, снятым с носилок, и разложенная на холстине добыча — ядра дремоклювов, плотные, «спящие», тускло отблёскивающие; чужие ядра из схрона; мелочь с дороги. Егерь с костяной табличкой пересчитывал, второй записывал, третий взвешивал, объявляя вслух, и вокруг, за оцеплением, плотнела толпа — участники, наставники, зеваки из обслуги. Слухи здесь бегали быстрее серпокрылов.

Я вывалил на холстину ядра — восемь мелких и одно тяжёлое. Егерь с табличкой присвистнул, не удержавшись от такого зрелища, а потом покосился на старшего и снова взял себя в руки, продолжая делать замеры.

Дальше было взвешивание, и я стоял рядом, смотрел на гири и слушал вполуха. Всё, чего мне хотелось, — это чтобы бронзовая чаша поскорее перестала качаться, чтобы цифры записали, бумаги подписали, и чтобы можно было наконец уйти туда, куда унесли носилки. Тело держалось на упрямстве, как и сказала Кайра, а упрямство — топливо конечное.

— … итоговый вес засчитан, — гудел старший егерь. — Заверено, внесено. Сорок седьмая школа, распишитесь.

Эйра расписалась. Толпа за оцеплением зашумела — цифру расслышали, и цифра пошла гулять по рядам, обрастая по дороге. Я уже повернулся уходить, когда шум стих разом, как обрубленный.

К весам вышел ректор.

Он двигался так, как двигается по-настоящему опасный боец. Лёгкий, чуть ленивый шаг, и толпа раздалась перед ним шире, чем расступалась перед графом. Графа здесь боялись как власть. Этого — как погоду: не обижается, не гневается, просто может убить.

— Дамы и господа, участники и наставники. — Голос у него оказался поставленный, звучный, привыкший к залам побольше этого пятачка. — Пользуясь тем, что первая охота завершена и трофеи основных претендентов заверены, объявляю текущее положение общего зачёта. Слушайте и делайте выводы, у вас ещё будет время их применить.

Он говорил, а я стоял и ловил себя на том, что смотрю не на него, а на проход между навесами, куда четверть часа назад унесли носилки. Слова долетали кусками, как долетает чужой разговор через стену.

— … на пятой строке — двадцать третья школа… — Мозг автоматом отметил, что это школа нашей тёмной лошадки Нортона. — … достойный результат для второго потока…