Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 11

Тело отозвалось болью сразу, как только исчезла державшая его трава. Каналы горели, мышцы плеч ныли, надорванные сверхусилием, которого это молодое тело не тянуло, и я машинально пустил по ним тонкую нить энергии, залатывая порванные волокна на ходу.

Первым делом я повернул голову к Алисе.

И застыл.

Над моей Зрящей уже работал целитель. Молодая девушка, в простом дорожном платье. Её длинные тёмные волосы были собраны в тугой узел — похоже, чтобы не лезли в рану. Она стояла на коленях прямо в крови и костях, не заботясь ни о подоле, ни о том, как смотрится со стороны. Первое, что я отметил: она опустилась к раненой без приказа. Никто её не посылал, не подзывал, не указывал — она просто оказалась там раньше всех, едва бой остановили, и это сказало мне о ней больше, чем сказали бы любые регалии. Так двигаются только настоящие лекари. Те, у кого чужая рана дёргает изнутри, как своя.

Второе, что я отметил, — руки.

Её ладони лежали на лице Алисы, и от них шёл ровный тёплый свет — не рваный, не пульсирующий, каким он идёт у недоучек, а ровный, как пламя хорошей лампы. Она не давила силой. Она вела её тонко, экономно, слой за слоем, и я, даже отсюда, даже не касаясь, читал её работу, как читают чужой почерк. Сначала остановить кровь — крупные сосуды, потом мелкие. Потом снять болевой шок, но не весь: боль — это карта, по ней лекарь видит, где рвано. Потом мягкие ткани, послойно, изнутри наружу. Классическая школа, вбитая в пальцы годами, и вбитая хорошо. Я сам работал бы так же. Точнее — я работал бы так же, будь у меня сейчас её резерв и её руки, а не это выжженное тело с полупустым ядром.

Целитель во мне, тот, что орал и рвал всю пелену, наконец замолчал. Мою девочку держали правильные руки. Лучшие, чем мои — сейчас.

— Тише, тише, маленькая, — говорила девушка негромко, и голос у неё был как тёплая вода. — Не тяни руки к лицу. Знаю, что жжёт. Жжёт — это хорошо, это живое. Дыши со мной, вот так. Сейчас будет легче.

И Алиса, закаменевшая от боли и шока, послушалась, начав дышать. Сначала рвано, потом ровнее, попадая в ритм чужого голоса. Это тоже был уже показатель серьёзной школы: не просто сила или техника, а просто правильный голос в правильный момент. Лекарь, который умеет лечить словом до того, как коснётся раны, стоит двух, которые умеют только светом.

Рядом с Алисой, по другую сторону, на коленях стоял Дэмион.

Тьма сошла с него полностью: алебарда растаяла, чёрный снег перестал сыпаться, чернота стекла с глаз, и парень, который несколько минут назад разваливал тварей пополам, снова стал обычным восемнадцатилетним мальчишкой. Только вот лицо у этого мальчишки было такое, что я отвёл взгляд. Он не сводил глаз с рук целительницы. Ловил каждое движение, каждый шёпот, и весь он был — одно сплошное «только сделай ей хуже, и я забуду, что ты её спасаешь». Целительница, к её чести, это заметила и не выгнала его, только сказала, не отрываясь от работы:

— Раз уж сидишь — держи ей ладонь. Ей нужно за что-то держаться, а у тебя руки холодные. При ожогах светом это то, что нужно, а сейчас ей можно помочь только такой методикой. — Я мысленно аплодировал её ответу, сразу видно настоящего мастера.

Дэмион взял ладонь Алисы так, будто ему доверили хрустальную вазу. Я бы усмехнулся, если бы это было уместно в такой ситуации, но раз граф остановил мою месть, то всё уходит на другой уровень.

— Хех. — Раздалось откуда-то сбоку. Смешок вышел какой-то одобрительно сытый, так крякает от удовольствия мастеровой, увидевший хорошую работу и решивший, что это стоит отполировать кружечкой-другой. Я тут же повернулся на звук и увидел, что рядом с графом стоял кряжистый немолодой мужчина с суровым лицом, припадающий на одну ногу. Я не знал, кто он, но моё нутро, которое не подводило меня ни в одной из жизней, шепнуло сразу: под этой человеческой кожей живёт кто-то с клыками. Очень острыми клыками, и эти клыки готовы впиться в горло любому, на кого укажет граф.

— Гляньте, господин, — сказал он графу, кивая на меня. — Вожак первым встречает тех, кто полез на стаю. А как бой встал — первым делом проверяет своих, а не считает собственные раны. Настоящий зверь, господин, такое не подделаешь.

Судя по тому, как он свободно говорил с владетелем графства, он явно птица высокого полёта, что подтверждалось тем, что его ядро было налито силой, которую он мог пустить в ход в любой момент.

Я поймал взгляды Эйры и Лины. Обе стояли у обломков ледяной стены — единственные из нас, кто не потерял себя в этой мясорубке, и оттого, похоже, хлебнувшие своей особой жути. Лина была белая как мел и прижимала к губам ободранные костяшки. После боя бывает злой азарт, дрожь, хохот сквозь слёзы — я видел это сотни раз. У неё было другое: тихий, глубокий ужас человека, который заглянул туда, куда лучше не заглядывать, и увидел, что двое из его команды — не совсем нормальные люди. Прости, Колючка, но я тебя предупреждал об этом. И я, и Дэмион убьём за своё не раздумывая.

Эйра держалась куда лучше, ледяная выучка семьи Чен не давала ей раскиснуть, но и её потряхивало, и взгляд, которым она смотрела на меня, был уже не тем, что утром. В нём стояла тревога. И ещё — первый, не названный пока страх, а вместе с ним и узнавание. Да, Ледышка, я слишком похож на твоих старших родственников.

Я считал это за доли секунды и убрал поглубже, к остальным ранам этого дня. Разберусь потом. Сейчас на руках было дело поважнее.

Потому что к нам, расшвыривая егерей, уже ломился барон.

— НАПАДЕНИЕ!

Крампф ворвался в чашу, как кабан в огород, — грузный, в дорогом камзоле, с породистым лицом, перекошенным до неузнаваемости. Он рухнул на колени возле племянника, ощупал вспоротый живот, увидел борозды, побелевшее лицо — и вскинулся на меня, брызжа слюной. Одновременно с ним, с другой стороны, молча подошёл Хант. С незажжённой сигаретой в зубах и с лицом человека, который очень хочет закурить и слишком хорошо понимает, что не время, но, глядя на меня, он одобрительно кивнул. А у меня в голове всплыли его слова: «Тот, кто бьёт в спину в разломе, остаётся там».

— Дисквалифицировать! — ревел барон. — Эту тварь и всю его свору — вон с турнира! Немедленно! Эта подзаборная шваль, это приютское отребье посмело поднять руку на участника! На дворянина! Я требую…

— На дворянина, — повторил я тихо.

Он услышал и осёкся, на половине вдоха.

Я смотрел ему прямо в глаза и говорил медленно, размеренно, укладывая каждое слово, как укладывают камни в основание стены.

— Пусть я первый своего имени, барон. Пусть за мной нет ни рода, ни герба, ни поместья. Но моё имя не запятнано подлостью. Чего, боюсь, не скажешь о некоторых здесь присутствующих. — Я повёл подбородком в сторону пролома. — Стену проломили не твари. Твари не бьют направленным ударом точно в стык кладки. В стык бьёт тот, кто хочет открыть тварям дорогу к чужим спинам. Ваш племянник с командой стоял в проломе, барон. Я видел, и уверен, это видел не я один.

Лицо Крампфа пошло багровыми пятнами. Он понял, что я готов к столкновению, а прилюдно обвинить меня дальше значило прилюдно же копать под родную кровь, и от этой вилки, от собственного бессилия, его окончательно понесло.

— Да как ты смеешь, отродье! — Голос сорвался на визг, и барон, уже не соображая, что делает, выпрямился во весь рост. — Я вызываю тебя! Слышишь⁈ Здесь, при свидетелях, при владетеле, я, барон Отто фон Крампф, вызываю тебя на дуэль! И тогда посмотрим, так же ли ты остёр на язык!

И вот тут я улыбнулся по-настоящему, широко, от души, своей любимой улыбкой. Той самой, с которой вступал в бой в прошлой жизни, и барон разом осёкся, а потом отшатнулся.

Потому что этот идиот с древними предками только что собственным языком вручил мне то, до чего я сам не дотянулся бы никогда. Я чуть повернул голову к Ханту и одними глазами сказал ему спасибо, на что тот лишь криво усмехнулся и всё-таки зажёг сигарету.

Спасибо тебе, однорукий, за то, что ты выдал мне уложение о дуэлях, которое я, следуя твоим инструкциям, выучил наизусть. Клянусь Небом, насколько же ходов ты можешь предугадывать происходящее на этом турнире? Ещё в прошлой жизни чужие кодексы чести всегда были таким же оружием, как яд или удавка, только их можно было использовать среди общества и куда изящнее. И одно из первейших его правил гласило: простолюдин не может вызвать дворянина. Всё равно что вызвать на поединок благородного будет зверьё. Но в обратную сторону это прекрасно работало, а чтобы не запятнать свою честь поединком со зверем, придумали правило равенства. А потому, вызывая, дворянин самим фактом вызова признаёт противника равным. Поднимает его до своего уровня. С момента вызова и до разрешения дуэли вчерашняя «подзаборная шваль» становится лицом, приравненным к дворянству.