"Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Аверьянов Евгений - Страница 688

– Если я выучу твой птичий язык, это войну не остановит, – недружелюбно буркнул Мирген.

– Только это, может, и не остановит, – согласился хозяин. – Но речь сближает людей. Ты прочтешь наши книги, услышишь наши сказки, поймешь нас. Язык – это самое сильное оружие. Если ты знаешь язык, то можешь понимать людей. Не только что они говорят, но и что думают, чувствуют. Это тонкая работа. Одно слово может начать войну. А может положить ей конец.

Мирген ничего не ответил и снова уткнулся в дощечки, прикусив кончик языка от напряжения. Ему было не по душе битый час рисовать одно и то же, но одно хозяин двора сказал наверняка: зная язык – понимаешь народ. Разговорную речь запоминать было проще: спустя некоторое время он уже неплохо понимал Панга и кое-как мог изъясняться сам. Зная язык, можешь договариваться, а не только махать кулаками и ножом. Впрочем, даже для этого у него оказались слабые руки: всегда уверенный в том, что раз может завалить медведя, рысь и голодную гиену, угнаться за зайцем и антилопой – сможет и драться, если понадобится, Мирген неожиданно обнаружил, что как раз драться он и не умеет. Отправляться в опасный путь, зная, что кругом война, зная, что рядом беззащитные девушки и те, кто владеет оружием еще хуже, чем он, и не умея мастерски орудовать ножом, мечом и даже обыкновенной палкой в драке, было категорически безрассудно.

[ image16 ]

Задумавшись и забыв о том, что дощечки имеют свойство заканчиваться, Мирген щедро мазнул краской по собственной руке, что придерживала край. Черный след остался на кисти, как странная метка, и, не подумав, он сразу же совершил следующую ошибку и вытер руку о штаны.

Парвати прыснула, прикрыв рот ладонью. Он в сердцах бросил кисть:

– Не смешно!

– Почему не смешно? – удивилась вредная девчонка. – Ты от злости покраснел весь и надулся, как рыба-луна. Снежная птица, и та добрее выглядит. Вот Небо тебя и наказало, ходи теперь грязный.

– Ну и ладно. Сама пиши свои закорючки, – обиделся Мирген и, поднявшись, ушел к большой бочке за углом, где всегда можно было наскоро отмыться. Тушь стиралась плохо, ладони сделались черными, потом фиолетовыми, потом немного посветлели, но вода и не думала очищаться. Наконец, перепачкав всю воду, Мирген спустил грязь по желобу и отправился за ведрами – набрать еще. Все-таки негоже оставлять всю работу хозяевам, раз уж они тут живут, едят их рис и спят под их крышей – надо хотя бы по хозяйству помогать. Айрата это усвоила с первого же дня: не боялась грязной посуды и белья, до краснеющих пальцев терла стирку, училась печь местные лепешки и круглые паровые булочки с мясом, при тусклом свете лучин и масляных свеч штопала и шила, помогала Парвати красить ткань. А ему было труднее. Труднее принять и усвоить то, что дом чужака-горца может, хотя бы даже на время, стать таким же домом и для него.

Когда Мирген вернулся с полными ведрами и опрокинул их в бочку, на заднем дворе его внимание привлекло негромкое монотонное жужжание и постукивание, словно большое и неуклюжее насекомое настойчиво билось об оконную раму. Он остановился и прислушался: мерный гул то нарастал, то затихал, и не походил ни на ветер, ни на лавину, ни на приближение конных отрядов. Что это?..

Лучше всего звук доносился из низкой постройки с плоской соломенной крышей, без окон и с холщовой занавеской вместо двери. Немного постояв и прислушавшись еще, Мирген решительно отодвинул занавеску и замер в удивлении, не в силах отвести взгляд от представшего перед ним необыкновенного зрелища.

После долгого южного ливня воздух стал тяжелым и влажным, как мокрая ткань, и в закрытом помещении дышалось с трудом. Солнце пробивалось сквозь плотную пелену облаков и ложилось на пол длинными и пыльными лучами сквозь бамбук. В золотистом воздухе кружились пылинки, пахло дымом и мокрой глиной. В углу притаился небольшой горн, рядом – каменные круги и широкие пластины, лотки с некрасивой, бесцветной, но очень хорошей посудой: миски, кувшины, пиалы, все нехитрое, но добротное, не похожее друг на друга, вылепленное словно бы с душой. Панг сидел у окна за гончарным кругом. Его руки, загорелые, слегка морщинистые, перепачканные серой глиной, ловко обхватывали бесформенный мокрый комок, и под едва заметными движениями пальцев, ласковыми и нежными, комок превращался в красивую миску с глубокими краями. Он не заметил вошедшего – или сделал вид, что не заметил, и не отвлекся от работы. Круг мерно жужжал и постукивал, сырая и теплая глина податливо меняла форму, и было в этом что-то завораживающее, почти волшебное.

Мирген яростно поскреб подбородок, от боли опомнился. Он ожидал увидеть воина, тренирующегося с мечом или ножом, а увидел мастера-ремесленника. И в действиях этого странно задумчивого, увлеченного человека не было привычных резкости, грубости, неуклюжести.

– Тебе чего? – спросил Панг, не оборачиваясь. Голос его звучал спокойно, вплетаясь в гудение гончарного круга.

– Я хотел попросить тебя, – Мирген кашлянул, стараясь говорить, как обычно, ровно и уверенно, и не слишком показывать своего интереса. – Научишь меня драться?

Так странно и так глупо было идти с такой просьбой к чужаку. Ведь очевидно, для чего ему это умение – чтобы на войне защищать своих и убивать врагов, а они были по разные стороны гор. Однако Панг снял изделие со станка, дождался, пока круг остановится, и посмотрел на своего гостя снизу вверх. В глубине его темных глаз пряталась усмешка.

– Ты же и без меня умеешь.

– Я охотник. Зверей убивать, чтобы дичь была, мясо, шкуры – это одно, а с людьми война – совсем другое. Мы бы, может, и не попали в плен, если бы я дрался хорошо. И сестру бы мою не трогали, и Зурху тоже.

– Против зверя, значит, нож поднять легко, – усмехнулся Панг, – а против человека – не получается?

Юноша смущенно кивнул. Хозяин дома поднялся, отряхнул руки, смыл остатки глины и протер чистой мягкой тряпицей. Только сейчас Мирген обратил внимание, что у него руки мастера, а не воина: длинные сильные пальцы, мягкие, не тронутые мозолями ладони. А ведь до сегодняшнего дня Панг казался ему грубым, неотесанным простаком-солдатом, который слепо выполнял приказы и точно так же слепо мирился со всем происходящим.

– Так ведь и я не воин, – заметил он. – Сам учился, когда время пришло.

– Почему ты тогда пошел воевать?

– Все пошли, – пожал плечами Панг. – Король издал указ. Собрали всех мужчин, кто мог держать нож и ходить по горам. Я сражаться не хотел. У меня жена, дочка… зачем умирать? Зачем убивать других? У них тоже есть дети. Многие горцы так думают. Не все… но многие.

– Ты говорил, что командир тебя наказал и выгнал из отряда. А теперь вы с ним говорите, как старые друзья, – осторожно спросил Мирген. Вопрос мог обидеть хозяина, но тот лишь пожал плечами, раскладывая сушиться свежевылепленную посуду: горшки, плошки, миски разных цветов и размеров. И в этом простом действии, незамысловатой размеренности и была вся его жизнь – неожиданно охотник разглядел не просто горца без лица и имени, а человека. Отца, который любит свою взрослую дочь, хозяина дома, который делает посуду для своей семьи и на продажу, мастера, который любит свое дело больше, чем золотые тенге, славу и большие победы.

– Церинг Шераб – не мой командир, – заговорил наконец Панг, помолчав. – Моего командира звали Мигмар. Того отряда давно нет в ваших землях. Король посылал нас только найти вашу колдунью, потому что Мигмар хорошо ее знал с того времени, как она попала к нам впервые. Мы много о ней слышали, но пропускали мимо ушей. Я поначалу был даже рад, что она тогда сбежать сумела. Я приказ выполнял, не хотел подставлять под меч собственную голову, хотя и девку было жаль, себя было жалко больше. Не думал о ней. Думал о Васанте, о Парвати – если меня убьют, они останутся…

Мирген и сам не заметил, как присоединился ему помогать, и в лучах заходящего солнца в пыльно-розовых облаках над изумрудным морем они вместе раскладывали сушиться будущие глиняные пиалы, кувшины и миски, и когда мастер замолкал ненадолго, то слышался шорох их шагов по соломенному полу, тихое постукивание подсыхающей глины, далекие голоса соседей на улице. И впервые за долгое время было по-настоящему уютно и не хотелось подальше сбежать.