"Фантастика 2026-150. Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Аверьянов Евгений - Страница 485

Отличное место для встречи.

Они шли осторожно, но шли. В какой-то момент я услышал их разговор уже отчётливо — пустыня в таком режиме проводит звук странно, но когда они говорят тихо, у тебя есть шанс поймать каждое слово.

— Он специально ведёт, — сказал левый.

— Мы теряем время, — ответил правый.

Передний молчал дольше обычного. Он, похоже, считался «командиром» не по титулу, а по тому, что мог выдержать паузу.

— Время мы теряем в любом случае, — сказал он наконец. — Если мы уйдём — нас спишут. Если мы останемся — нас тоже могут списать, но хотя бы будет шанс.

— Шанс на что? — тихо спросил правый. — На победу?

Передний усмехнулся. Не весело.

— На то, что он… согласится.

Я чуть не остановился.

Вот это было интереснее всего. Не «убить». Не «уничтожить». А «согласится».

Значит, внутри системы есть опция: претендента можно не только убрать. Его можно встроить. В ряды. В структуру. В цепочку.

И тогда становится понятно, почему они такие… поломанные. Система не хочет их развивать «до потолка». Система хочет держать их на уровне, который удобно контролировать. Чтобы они не стали тем, кого они преследуют.

— Старшие говорили: вглубь не лезть, — сказал левый. — Там… шумит.

— Старшие много чего говорят, — ответил правый. — Они не будут довольны, если мы вернёмся без результата.

— А если мы не вернёмся вообще? — спросил левый.

Пауза.

— Тогда отчёт не понадобится, — сухо сказал передний. И в этой фразе не было героизма. Только смирение.

Я шагал дальше, делая вид, что меня «случайно» заметили. Иногда позволял им увидеть контур в мареве. Иногда оставлял след на плите, который исчезал через минуту под ветром. Иногда коротко «включал» себя, чтобы их сканер ловил меня слишком уверенно — и тут же выключал, заставляя сомневаться: «Он был? Или мы сами себе придумали?»

Их держало не любопытство. Их держал страх перед теми, кто стоит выше.

Я поймал себя на том, что мне хочется плюнуть в песок и сказать вслух: «Вы либо идиоты, либо предатели».

Потому что у вас тут демоны лезут через любые прорехи — я это видел своими глазами. Барьер слабый. Прорывы реальны. И что делает ваша верхушка? Она ограничивает тех, кто мог бы стать защитой. Она превращает сильных в цепных псов. Причём цепных псов, которым нельзя даже думать.

Гениально. Надёжно. Самоубийственно.

Разлом показался впереди как порез на земле. Песок вокруг был темнее, плотнее. Воздух дрожал, будто над раскалённым железом. Запах — странный, металлический, как у кабинета Чернова, только без серы. Здесь пахло не адом. Здесь пахло неправильностью.

Я остановился на секунду на краю зоны и посмотрел вниз.

Там, внизу, старый нестабильный портал вспыхивал короткими импульсами. Не открывался полностью. Не давал проход. Просто дёргался, как больной глаз.

Идеально.

Я шагнул вбок, оставляя им возможность зайти. Не заманивая прямолинейно — это бы они заметили. Я сделал так, чтобы им показалось: я ошибся. Зашёл в плохое место, потому что торопился. Потому что устал. Потому что «не рассчитал».

Треугольник подошёл ближе.

Они остановились на границе разлома — аккуратно, как люди, которые знают: здесь можно умереть даже без врага.

— Фон глушит, — сказал правый. — Я почти не вижу.

— Он поэтому сюда и пришёл, — ответил левый. — Ему это выгодно.

Передний снова выдержал паузу. Потом сказал:

— Нам тоже выгодно. Если он здесь — он не уйдёт далеко. И старшие не успеют вмешаться. Это… наш шанс.

«Наш шанс».

Их шанс — засветиться в отчёте.

Я медленно выдохнул.

Ладно.

Контакт стал неизбежен. И это было уже не про охоту.

Это было про то, кто из нас сильнее: я, или система, которая вырастила этих троих.

Я сделал ещё один шаг внутрь зоны искажения — так, чтобы воздух вокруг меня дрогнул и дал им уверенность, что я «здесь».

И наконец позволил себе короткую мысль, без эмоций:

Сейчас будет грязно.

Внутри аномалии всё было не таким: песок ложился не туда, куда должен, тень от камня дрожала, как живая, а воздух пах не жаром, а чем-то… стерильным. Как в помещении, которое слишком долго никто не открывал.

Трое Меченных вошли в зону осторожно. Не одним шагом — серией маленьких решений. Передний держал центр, двое — края, и каждый раз, когда я на секунду давал им «контакт», они не бросались. Сверялись. Боялись ошибиться больше, чем умереть.

Я позволил им ещё пару метров.

Не потому, что хотел сыграть красиво. Потому что мне нужно было понять, что у них внутри. И что у них за «цепь», на которой они сидят.

Меченные остановились почти одновременно. Правый поднял руку, не глядя на других. Левый подхватил, присел, коснулся песка ладонью. Передний не двигался. Он смотрел прямо в марево перед собой, будто разговаривал с пустотой.

— Здесь… — сказал левый. — он был здесь.

— Не «был», — спокойно ответил передний. — Он здесь.

Я чуть сместился. Доспех откликнулся, как привычная одежда, только вместо ткани — слой силы, который держит удары и гасит лишнее.

Я мог убить их в первые секунды.

Мог — и, возможно, сделал бы это ещё неделю назад.

Но теперь я уже слишком хорошо понимал цену каждой лишней смерти. Не «моральную», не показную. Практическую. Нас и правда стало мало. И каждый человек, которого превращают в функцию, — это не враг, это поломанный инструмент, который кто-то держит в руках.

Мне нужно было вытащить из них хотя бы одну трещину. Хоть одну честную реакцию.

Я выбрал момент, когда левый снова коснулся песка.

Он сделал это автоматически, по привычке. И на долю секунды потерял баланс. Не физический — внутренний. Сканирование, контроль, оценка… всё это требовало внимания. А внимание — ресурс.

Я шагнул.

Не рывком, не геройским прыжком. Просто шагнул в правильную точку, где разлом чуть «глушил» их чувство дистанции.

Клинок вышел из ножен почти без звука. Я не вкладывал в удар силу. Надеясь на точность.

Резанул не по горлу и не в сердце — по суставу, туда, где даже самый хороший доспех часто уступает, потому что иначе он не согнётся.

Левый дёрнулся, попытался отскочить — и не смог.

Нога отказала. Не потому что я «перерубил всё». Потому что движение превратилось в боль. Он рухнул на колено, и на секунду в его взгляде мелькнула не ярость, не фанатизм, не желание умереть красиво.

Паника.

Чистая, животная, такая, которую не спрячешь под лозунгами.

— Контакт! — рявкнул правый.

Передний вскинул руку, и по воздуху пошёл импульс — не атака, а барьер, короткий купол на несколько шагов, как щит от брызг. Они отрабатывали не «убийство», а «срыв сценария». То есть — спасение структуры.

Я отступил на полшага и поднял ладонь, показывая, что не продолжаю.

— Лежи, — сказал я спокойно. — Не дёргайся.

Левый пытался подняться, но тело его не слушалось. Он выругался, не громко — сквозь зубы. Пальцы судорожно искали на груди что-то под тканью — амулет, узел, знак… Я видел движение и понимал: сейчас он не зовёт помощь. Он пытается отметиться. Зафиксировать факт. Чтобы «в отчёте» было: «контакт состоялся», «мы не бездействовали».

Я сделал ещё один шаг — медленно, чтобы они не восприняли это как нападение на двоих стоящих. И быстрым движением прижал его кисть клинком к песку. Не прорезая, не кромсая — просто прижал.

— Не надо, — сказал я. — Не посылай.

Он дёрнулся всем телом, словно от моего голоса ему стало хуже.

— Нам… — он сглотнул. — Нам запрещено так рисковать…

Я посмотрел на его звезду. Двенадцатилучевая, чёткая, почти красивая — как печать на документе. Как договор. Как отметка собственности.

— Запрещено? — переспросил я, не потому что не понял. Потому что хотел, чтобы он сам услышал, что говорит.

Левый хрипло засмеялся — одним коротким выдохом, как будто смех был запрещён тоже.

— Нам запрещено… — повторил он и вдруг сорвался на шёпот. — Нам запрещено быть… такими. Слишком… живыми.