Жена – калека дракону (не) нужна (СИ) - Юраш Кристина - Страница 8

Я поймала себя на мысли, что никак не могу отделаться от чувства, что денег может не хватить.

Через сорок минут к дому подъехала карета.

Мы услышали ее еще издали. Колеса загрохотали по неровной мостовой, выбивая искры из булыжников. Лошади фыркнули, остановившись у самого крыльца. Дверца резко хлопнула, эхом отозвавшись в пустом доме.

— Кто это? — спросила я. Тревога снова поползла по спине холодными мурашками.

Мелли выглянула в окно, приоткрыв тяжелую бархатную занавеску, которая когда-то была бордовой, а теперь выцвела до грязно-розового.

— Не знаю. Карета богатая. Герб на дверце.

Глава 15

Мелли прищурилась, вглядываясь в сумерки, окутавшие улицу.

И вдруг отшатнулась, будто увидела привидение. Её лицо побледнело.

— Что?

— Кажется… ваша сестра.

Я не сразу вспомнила, как дышать. Воздух застрял в легких.

— Эвелин?

— Да.

Эвелин не приезжала почти четыре года.

После смерти отца она прислала короткое письмо на листе с черной каймой. Написала, что очередная беременность не позволяет ей перенести долгую дорогу и что она скорбит вместе с нами. Больше она не писала. Никаких вестей. Никакой поддержки.

Мама несколько раз отправляла ей приглашения. Одно — на годовщину смерти отца. Второе — на мое восемнадцатилетие. Третье — когда сама тяжело заболела зимой, лежа в жару и бреду.

Ответа не было. Тишина была громче любых отказов.

Теперь Эвелин понадобилось меньше часа, чтобы добраться до нашего дома. Меньше часа, чтобы преодолеть расстояние, которое она не могла преодолеть четыре года.

Внизу раздались голоса.

— Мамочка!

Я вздрогнула. От этого слова повеяло фальшью, сладкой и приторной.

— Девочка моя! Ты приехала… О, слава богам! Я так по тебе скучала! — вскрикнула мама. — Я столько лет тебя не видела? Как ты? Почему не приезжала?

В её голосе прорезалась такая искренняя радость, такой восторг, которых я не слышала годами. Это был звук человека, который получил то, чего давно ждал, но не смел надеяться.

— Мамочка, это все мой муж. Он… он не хотел, чтобы я общалась со своей семьей. Он считал, что дом Моллардов уже не тот, что раньше. Поэтому…

— Ах, милая, ты… ты так изменилась, — всхлипнул мамин голос.

Послышался плач.

Громкий, красивый, полный чувств.

Мелли опустила глаза. Ей стало неловко слушать эту семейную драму, разыгрываемую без ее участия, но в ее присутствии.

Через несколько минут дверь распахнулась.

Сестра вошла в комнату, не постучавшись. Вторжение было стремительным, бесцеремонным.

Я помнила ее двадцатисемилетней красавицей. Высокой, белокурой, такой уверенной в своей неотразимости, что рядом с ней все остальные женщины начинали поправлять платья и прически, чувствуя свою неполноценность.

Теперь ей было тридцать один.

Она всё еще оставалась красивой, но красота стала острее, хищнее. Скулы выступили сильнее, подчеркивая впалость щек. Под глазами залегли голубоватые тени, скрытые слоем пудры, но всё равно заметные. Светлые волосы были уложены безупречно, каждый локон лежал на своем месте, зато мех на воротнике ее манто оказался потертым, лысым на сгибах, а одна жемчужина в серьге отличалась по цвету от другой — дешевая подделка, выдающая истинное положение дел. Корсет уже не давал того самого эффекта, как на портретах. Поэтому был тщательно задрапирован кружевом, чтобы скрыть располневшую талию.

— Флорис…

Она замерла у порога.

На ее лице появилось такое страдание, такая маска горя, что я почти устыдилась прежних мыслей.

— Моя маленькая Флорис!

Эвелин бросилась ко мне, опустилась на колени возле кровати и обхватила мою руку. Ее хватка была сильной, почти болезненной.

От нее пахло дорогими духами с нотой амбры и холодным воздухом улицы. Запах был тяжелым, душным, пытающимся заглушить запах болезни и старины, царивший в комнате.

— Какой ужас! Какой кошмар! Я едва не умерла, когда увидела газету! Милая, ты как?

— Ты приехала, — констатировала я. Голос звучал ровно, без эмоций.

— Конечно, приехала! Как ты могла подумать, что я оставлю тебя в такую минуту? — возразила сестра.

Я ничего подобного не думала. Но мне была приятна ее поддержка. Я вдруг устыдилась того, что мне теперь приятна любая поддержка, любое доброе слово, любая надежда. Все это придает мне немного сил.

Она поцеловала мои пальцы. Губы ее были холодными, сухими.

— Тебе очень больно? — прошептала сестра, глядя на меня покрасневшими от слез глазами.

Глава 16

— Уже меньше, — хрипло ответила я, чувствуя, как льдинка в сердце медленно тает. О, как мне сейчас нужны эти слова.

— Бедная девочка. Бедная, бедная девочка, — причитала сестра, а слезинка попала мне на руку. — Держись… Мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

Эвелин погладила меня по волосам. На её глазах блестели слёзы. И мои глаза тут же в ответ наполнились слезами.

Мама стояла за её спиной и тоже плакала, тихо всхлипывая, прижимая платок к глазам.

Я смотрела на них и чувствовала себя виноватой. Не за свою травму. За то, что подумала о сестре плохо. Наверное, горе действительно меняет людей.

Наверное, я зря обижалась. Эвелин была замужем. У неё трое детей, хозяйство, муж. У каждого своя жизнь, свои проблемы, своя борьба за выживание. Нельзя требовать, чтобы близкие постоянно помнили о тебе, когда вокруг них куча своих забот.

— В газетах всё преувеличили? Правда? — спросила сестра, не отрывая взгляда от моего лица. Её глаза искали что-то, оценивали. — Ты ведь поправишься?

— Лекарь сказал, что шанс есть, — прокашлялась я. Почему-то лежать было неудобно, но я терпела, вспоминая слова доктора, что садиться мне пока рано.

— Правда?

Её взгляд быстро скользнул вниз, к моим ногам, скрытым под тонким шерстяным одеялом.

— Нужен сильный восстановитель, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Так что шанс есть.

Эвелин замерла. Её пальцы, сжимавшие мою ладонь, на секунду окаменели. Это длилось меньше мгновения, но я почувствовала, как изменилось напряжение в её руке.

Потом она снова сжала мою руку. Чуть сильнее.

— О, ты еще потанцуешь на балах, сестренка! — вздохнула Эвелин.

— Ах, нам тут выплатили компенсацию, — тут же добавила мама. — Так что… Мы не бедствуем…

Эвелин улыбнулась. Уголки губ дрогнули.

— О, это настоящее счастье, — кивнула она.

— Я бы не назвала это счастьем, — вздохнула я, чувствуя, как сестра бережно перебирает мои пальцы.

— То есть… не счастье, конечно. Боги, что я говорю? — Эвелин покачала головой, изображая смущение. — Просто хорошо, что мерзавцы хотя бы признали свою вину.

— Представитель уже приезжал, — вмешалась мама, стоявшая у окна. Её голос был сухим, деловым. — Документы подписаны.

Эвелин поднялась. Движение было резким, нервным. Она отряхнула несуществующую пыль с юбки.

— Мама, можно тебя на минутку? — шепнула она.

— Конечно, дорогая, — мама тут же расцвела в улыбке. Все это время она смотрела на Эвелин жадно, словно запоминала ее.

— Наедине, — кивнула Эвелин.

Они вышли. Дверь закрылась неплотно, оставив узкую щель, через которую пробивался свет из коридора.

Я осталась лежать, глядя в эту щель. Тишина в комнате стала звенящей. Мелли, стоявшая возле старого шкафа с облупившейся краской, замерла, прижав к груди сложенное белье.

— Наверное, ваша сестра хочет вам помочь деньгами, — прошептала Мелли, поглядывая на дверь.

Глава 17

Сначала сестра говорила тихо. Голоса были приглушенными, неразборчивыми. Я различала только отдельные слова, вырывавшиеся из общего гула, как обломки кораблекрушения из бушующего океана.

— … не хотела тебе рассказывать…

— … это продолжается уже давно…

— … он обещал, что больше не станет…

Потом голос Эвелин сорвался. Он стал высоким, визгливым, полным отчаяния, которое больше не нужно было прятать за маской благополучия.