Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий - Страница 7

— У докторов были?

— У всех, кого знаю. — Он усмехнулся невесело. — Слушают, щупают, стучат молоточком. Сердце, говорят, для лет моих исправное, лёгкие чистые. Разводят руками. А оно идёт своим чередом, и с каждым разом будто крепче берёт. — Он опустил взгляд на свои руки. — Боюсь, не выдержит тело. В мои годы такое не шутка, тут и от меньшего сходят в могилу. Кто-то на улице обмолвился, что с эдакой чертовщиной, может, к вам податься. Вот я и решился, хоть и совестно вас тревожить.

— За тем и работаем, — сказал я.

[На нём артефактный отзвук, милый. Слабый, едва теплится.]

Я обвёл Бориса Саввича взглядом ещё раз, медленнее. Одет добротно, без лишнего; ничего при нём не звенело магией, кроме одной малости. На мизинце левой руки сидело кольцо. Простое, старое, потёртое, вросшее в палец вровень с кожей.

— Это кольцо у вас давно?

Он накрыл мизинец ладонью, будто прятал.

— Давно, — сказал он наконец и убрал руку. — С молодости ношу.

Помолчал, словно решая, стоит ли говорить, и всё-таки решился.

— Их было два, одинаковых. Одно у меня, другое у жены.

— Парная вещь?

— Знаете такое? Да. — Он кивнул. — Через неё двое чувствуют друг друга на расстоянии. Тепло чужое. Если другой замёрз, и тебе зябко. Если занедужил, и тебе неможется. Прикоснулся к чему горячему, и у тебя ладонь печёт. Будто всё время в одной комнате сидите, как далеко ни разойдись. — Он повертел кольцо, оно не поддалось. — Молодыми были, дурными. Казалось, навек хотим знать друг про друга всё, до последнего. Память это теперь, больше ничего.

— Снимите, я посмотрю поближе.

— Не снимется. — Он качнул головой и потянул кольцо, показывая. Оно не сдвинулось ни на волос. — Вросло давно. Я и не упомню, когда снимал в последний раз. Палец без него уже и не палец.

Я обошёл прилавок, наклонился и взял его руку. Повернул ладонью к свету, что падал из окна, согнул и разогнул мизинец. Кольцо сидело намертво, кожа частично наросла на ободок, тонкая старая насечка стёрлась почти дочиста. Я провёл по ней пальцем.

[Парный контур, связанный с чем-то вдалеке. И сейчас по нему идёт чужое. Толчками, со стороны.]

Я выпрямился и сложил услышанное с тем, что Лавка чувствовала на госте.

— Тогда дело вот в чём, Борис Саввич. Вещь и впрямь парная, и сейчас её колотит чужими жаром да холодом. А это значит, что второе кольцо цело. Оно у кого-то на руке и в ходу. Вы через связь ловите чужое тело, чужие ощущения, оттого ваши приступы. Они и не ваши вовсе. — Я дал ему время понять. — Чтобы их прекратить, надо его найти. Где теперь ваша жена и что сталось с её половиной?

Он помрачнел, отнял руку, спрятал в карман.

— Этого я не знаю. Мы расстались давно, в браке не прожили и пары лет. Развелись, разошлись в разные стороны, и как она жила потом, где, с кем, мне неведомо. Не хорошо было бы следить за чужой жизнью. — Он поднялся со стула, опираясь на прилавок. — Но узнать могу. Адрес ее помню до сих пор и вроде как ту квартиру она не продавала. Схожу, разведаю про неё и про кольцо, а после вернусь к вам.

— Так и сделайте, — кивнул я.

Прошло несколько дней. Колокольчик звякнул снова, и вошёл Борис Саввич, поникший, ссутулившийся, разом постаревший против прежнего. Шёл медленно, даже как будто хромать начал. Я вышел ему навстречу и усадил на тот же стул.

Он заговорил, глядя в пол, и голос у него сел.

— Узнал я всё.

— Рассказывайте.

— Она умерла. — Он перевёл дыхание. — Года полтора назад примерно. В старости, тихо. — Он сжал шапку в руках. — Я ведь, грешным делом, шёл к родне с тайной мыслишкой повидать её напоследок. А её и нет уже на свете.

Я молчал, не торопил.

— Как же её кольцо ушло к чужому? — спросил я погодя.

— Через сына. — Он поднял на меня глаза. — Не моего, я бездетный. От той жизни, что у неё после меня сложилась. После её смерти всё, что осталось, перешло к нему. И этот сын недавно, не разобрав, что за вещь, решив, что с виду в ней проку нет, снёс кольцо в ломбард. А из ломбарда его выкупил кто-то чужой.

— И этот чужой теперь его носит, — я нахмурился.

— Носит и живёт своей жизнью. То в баню сходит, то на мороз выйдет, то захворает, а оно всё через связь бьёт по мне. — Он развёл руками. — Оттого, видимо, приступы и начались. Но в ломбарде мне отказываются говорить, кому продали, коммерческая тайна.

Я кивнул.

— Ну, тогда выход самый простой, Борис Саввич. Снимем ваше кольцо, и связь оборвётся сама собой. Чужого вы больше не почувствуете, и дело с концом.

Он тут же снова накрыл мизинец ладонью и помотал головой.

— Не сниму. И не дам снять. — Сказал он это тихо, но так, что спорить было не о чем. — Оно не идёт, вы сами видели. А и шло бы, не отдал бы. — Он погладил кольцо большим пальцем. — Мы развелись, верно. Но новой семьи я так и не завёл, никого после неё не встретил, весь век один. Эта вещь — всё, что осталось от той поры и от неё самой. Теперь, когда её и вовсе не стало, тем более с ней не расстанусь. Пускай хоть это при мне будет, до конца.

Он помолчал, потом добавил твёрже:

— Не отрезайте меня от кольца, Пётр Алексеевич. Найдите второе. Чтобы и приступы кончились, и моё при мне осталось. Заплачу, сколько назначите, не поскуплюсь.

Я смотрел на старика, на его ладонь поверх мизинца, на то, как он держал этот обломок прежней жизни, будто его и впрямь могли отнять.

Лавка уже подсказала, что это кольцо настолько приросло, что снять его можно только с пальцем. Так что можно и не пытаться разомкнуть контуры.

— Хорошо, — сказал я. — О деньгах после. Будем искать то, проданное, к кому оно теперь ушло. Объясню, как будем это делать, — за ночь я уже обсудил с Лавкой этот вопрос. — Пока чужой человек живёт спокойно, связь между кольцами молчит. Взять её не за что, не нащупаешь. Но в миг его приступа она вспыхивает, ненадолго. Вот тогда я и пущу по ней вот его. — Я кивнул на полку. Мотылёк шевельнул крыльями. — Он успеет поймать направление, в какую сторону тянет.

— Это что же, живой он у вас? — Борис покосился на мотылька с опаской.

— По-своему живой. Это артефакт, но особенный. Долго объяснять. Главное, дело своё знает. — Я подался ближе. — Но для этого вы должны быть здесь, при Лавке. Накатит на вас, мы тут же его и пустим, по горячему следу. Будете дома, упустим миг, и придётся ждать нового приступа.

Борис кивнул, что понял.

— Тогда хорошо, что меня только днем схватывает.

Я кивнул.

— Да, — сказал я. — Днём приходите и сидите тут. А на ночь спокойно идёте к себе, отсыпаетесь в своей постели.

На том и порешили.

Потянулись дни ожидания. Борис приходил с утра, садился у прилавка и ждал, когда его прихватит. Сёма сразу взял над стариком опеку: то кружку горячего чаю подвинет, то миску каши с маслом, то хлеба с салом, и поглядывает постоянно, не нужно ли чего. Борис понемногу разговорился, как это бывает у одиноких, дорвавшихся до слушателя.

— Сами-то женаты, Пётр Алексеевич? — спросил он на второй день.

— Нет, ‐ ответил я.

— Ну, у вас все впереди. А я вот по молодости всё профукал, — сказал он без надрыва, привычно. — Разошлись мы с ней по глупости, по горячности, оба были хороши. Думал, найду ещё. А оно вон как: ни жены, ни детей, один как перст. И спохватился, да поздно.

Лавка слушала вместе со мной, своими стенами, и обронила тихо, словно Борис мог услышать:

[Жалко его, милый. Один и один, и вещь эту бережёт пуще себя. Найди ему второе кольцо. Очень тебя прошу.]

Я слушал, отвечал, где надо. Сёма к концу второго дня уже знал, что старик любит чай покрепче и почти не ест сладкого, и подавал без напоминаний. За эти три дня мы притёрлись друг к другу, и в Лавке к Борису привыкли, как к своему.