Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий - Страница 54

[И к чему ты клонишь, милый?]

Я собрал портреты, выровнял стопку и убрал в папку, в ящик стола.

— К тому, что это нужно использовать.

[Тогда читай дальше. А я пока подумаю, каким чаем таких поят.]

Они объявились через неделю с небольшим.

Я работал в мастерской, когда внизу звякнул колокольчик, и почти сразу поднялся голос Аси:

— Петр! Спустись, пожалуйста. К тебе.

По этому «к тебе» все было ясно заранее. Не «у нас гости» и не «клиент спрашивает». К тебе.

Я вытер руки, снял фартук, одернул жилет и вышел.

За окном, у самых ступенек, стояли сани, каких на нашей набережной не видели: лаковые, огромные, и кучер в форменной поддевке сидел на облучке так прямо, будто вез не седоков, а знамя.

А посреди торгового зала стояли трое, и я узнал их раньше, чем они раскрыли рты: сухое перо графского художника оказалось очень точным.

Впереди, уже расстегнув шубу, стоял сухонький господин с мягким лицом и глядел на меня с готовым, заранее разогретым радушием. За его плечом высилась дама в собольей шубе. А чуть в стороне, не снимая перчаток, стоял тяжелый старик с глубокой складкой поперек переносицы.

Сема возился у прилавка, раскладывал по коробам вчерашний мелкий привоз от Карпова. Ася встала за кассу и сделала вид, что занята книгой записей.

— Петр Алексеевич, я полагаю. — Сухонький господин шагнул навстречу и наклонил голову ровно настолько, насколько положено. — Иван Архипович. Счастлив познакомиться лично. Позвольте представить: Любовь Ильинична. Федор Кузьмич.

Дама присела в намеке на поклон, улыбнувшись ровно как на портрете. Старик коротко кивнул, глядя при этом не на меня, а на полку с часами за моей спиной.

— Петр Алексеевич Воронов, — сказал я. — Добро пожаловать. Дорога из столицы была неблизкая. Хорошо добрались?

Пока я это говорил, все трое, не сговариваясь, посмотрели на мою правую руку. Перстень я надел специально в открытую, прятать его от этих гостей было бы смешно, и пятигранный изумруд поймал свет из окна. Три пары глаз задержались на нем на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.

— Три недели ехали, — сказал Федор Кузьмич так, будто предъявил мне счет за эту поездку.

— Три чудесные недели, — пропела Любовь Ильинична. — Федор Кузьмич считал версты, а я смотрела в окно. У вас тут, оказывается, настоящая зима. В столице снег нынче стаивает, не долетев. Заводы, трубы, гарь. Ужас, одним словом.

— Вы, вероятно, теряетесь в догадках, чему обязаны, — мягко заговорил Иван Архипович. — Все просто, Петр Алексеевич. Устав велит: нового наследника Грани приветствуют все старейшины рода, лично и в полном составе.

— Это честь для моего дома, — сказал я. — Прошу на второй этаж, господа. С дороги полагается чай.

Лавка, не дожидаясь просьбы, прибавила в кухне тепла, и от половиц потянуло печной сухостью. Гости двинулись к столу, и по дороге Любовь Ильинична обвела зал долгим ласковым взглядом.

— Как у вас… уютно, — сказала она, отыскав слово после паузы и подав его двумя пальцами, брезгливо и бережно разом. — По-домашнему. И все это, представьте, работает! Наш род, Иван Архипович, чего только не видел за тысячу лет, а вот лавочника, кажется, еще не было.

[Я хочу ее ударить.]

— Лавочник — дело честное, — отозвался я, отодвигая ей стул. — За прилавком сразу видно, что почем.

— И то верно, — согласилась она с удовольствием, будто я подтвердил ее мысль, а не свою.

Ася пришла, вежливо и молча расставила чашки и вазочки с вареньем. Любовь Ильинична проводила ее взглядом, коротким и цепким. Федор Кузьмич сел тяжело, стул под ним крякнул, и перчатки он снял только теперь, за столом.

На правой руке у него сидел перстень с зеленым камнем, темным и глубоким; у Ивана Архиповича такой же камень был в булавке галстука, у Марфы Ильиничны зеленела брошь на груди.

— Стало быть, вот здесь наследие Смарагдовых и нашлось, — сказал Федор Кузьмич, оглядывая полки. — В лавке. Среди чайников.

— Среди артефактов, — поправил я. — Чайники — это чуть выше по улице.

— Среди артефактов, — повторил он без улыбки. — Триста лет род искал свою Грань. Искал людей с именами, со средствами, с породой. А находит ее лавочник. Занятно у судьбы устроено чувство юмора.

В коридоре коротко кашлянули. Сема прошел мимо кухни с большим ящиком, кажется, чернозема для сада, весившим явно под полцентнера. Трое обернулись.

Сема невозмутимо кивнул им вообще без следа пиетета и двинулся дальше. Я поймал Семин взгляд и отрицательно качнул головой. Сема выдохнул и потащил ящик дальше.

[Мальчик мой золотой. Еще одно слово про лавочника, и он бы этот короб поставил кому-нибудь на голову.]

— Прошу простить, у нас день привоза, — сказал я. — Так что же чувство юмора у судьбы, Федор Кузьмич? По мне, она распорядилась практично. Грань триста лет искали в золоте и серебре и, к сожалению, никому не пришло в голову поискать ее в железе и меди. Мне — пришло. Так что судьба на моей стороне вполне честно.

— Да, вам пришло, — сказал Иван Архипович прежде, чем старик успел открыть рот. — Именно так, Петр Алексеевич. Мы ведь и приехали отдать должное вам. В одиночку, без архивов рода и без наставника. Это, воля ваша, талант. — Он отпил чаю и поставил чашку бесшумно обратно на блюдце. — Редкий талант. В таком неожиданном… сосуде.

— Иван Архипович хочет сказать, что вы молодец, — перевела Любовь Ильинична. — Он всегда говорит так, что хочется переспросить. Столичная привычка, не обращайте внимания. А скажите, голубчик, родители ваши чем занимались? Тоже торговали?

М-да. Гудимов и его спутницы тоже пришли ко мне не с открытым сердцем, но те хотя бы старались: держали лицо, взвешивали слова, работали над собой. Эти трое даже не пытались.

Вежливость сидела в них, потому что они не умели по-другому. Но из-под нее с первой минуты, не таясь, глядело одно и то же: «Ты нам не ровня». Им было лень притворяться перед лавочником, и сама эта лень говорила о раскладе больше любых слов.

— Отец был музыкантом, — сказал я. — Мать — поэтессой.

— Как… славно. Я обязательно изучу, через кого из них к вам пришла наша кровь.

— Любовь Ильинична у нас знаток родословных, — сказал Федор Кузьмич. — По части чужих предков ей нет равных. Но про своих она рассказывает реже.

— Про своих мне рассказывать скучно, Федор Кузьмич, там все записано. Зато вот у вас по материнской линии такие просторы для беседы… закачаешься.

Старик медленно повернул к ней голову. Иван Архипович поднял ладонь на вершок от скатерти.

— Мы утомили хозяина дорожными разговорами, — сказал он. — А между тем у нас ведь к нему дело, и дело радостное.

Я разлил чай по второму кругу и приготовился слушать «радостное».

— Видите ли, Петр Алексеевич, в обычном порядке все происходит иначе, — начал Иван Архипович. — Сперва человека вводят в род. Обряд, о котором я скажу позже. И лишь потом, уже своего, его представляют Ложе, зовут на собрания и все прочее. С вами вышло наоборот: вас пришлось представить прежде обряда. Но наследник с живой, привязанной Гранью не может ходить незаписанным, это непорядок. О вас доложено в столицу, вы внесены в книги рода. Осталось привести форму в согласие с содержанием.

— То есть? — уточнил я.

— То есть вам надлежит пройти обряд посвящения, — сказал он так ласково, будто дарил мне что-то. — Внутренний обряд рода Смарагдовых. Каждый из нас прошел его в свое время. Теперь ваш черед.

— И в чем он состоит?

— На месте узнаете, — сказал Федор Кузьмич.

— Проводить будем мы, — сказала Любовь Ильинична. — Все трое, по чину. Сочтите за честь.

— От вас потребуется немногое, — продолжил Иван Архипович. — Прибыть в назначенное место в назначенный час. И иметь при себе перстень. Все остальное будет приготовлено.