Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий - Страница 50

— Так это что ж выходит. Выходит, всё? Совсем всё? Никаких больше клеток? Ай да вы! — Он покрутил головой и повторил с чувством: — Ай да вы, Пётр Алексеевич. Спасибо. От меня и… ото всех… них. Они сказать не могут, так я за них.

— На здоровье, — отозвалась за меня Ася, не открывая глаз. — А теперь оба помолчите, дайте женщине поспать. Жечь холодом, чтоб вы знали, это вам не дверь плечом вынести.

Сёма притих, посмотрел на неё и заботливо, здоровой рукой, приобнял ее за плечи.

В город въехали каждый со своим. Грозов спал. Повозка катила по пустым улицам, фонари горели через два на третий, окна стояли тёмные. Ася спала уже по-настоящему, привалившись к здоровому плечу Сёмы. Кот сидел между нами, тёплый изнутри. Я смотрел на проплывающие тёмные дома и считал повороты до Лавки.

Повозку осадило так, что нас швырнуло вперёд и тут же вмяло обратно в спинку. Ася вскинулась. Сверху ругался извозчик:

— Тпру-у! Стой! Стой, тебе говорят!.. Вот же зараза мелкая!

Мы выглянули. Лошадь топталась и шевелила ушами, а посреди дороги, в трёх шагах от копыт, стояла собачонка. Мелкая, кудлатая, на коротких ножках, светлой масти, под самый цвет снега, оттого с козел её и углядели в последний миг. Стояла она столбиком и не двигалась.

— Под самые копыта, а! — Извозчик привстал и махнул на неё рукавицей. — Кыш! Кыш, дура! Задавлю!

Собачонка метнулась к сугробу у обочины, прижалась к нему и осталась там, поджав хвост. Видно было, как её трясёт.

— Погоди шуметь, — сказал ему Сёма и полез вниз, держась за борт здоровой рукой.

Подошёл он не сразу. Остановился шагах в пяти, присел на корточки прямо в снег и заговорил тихо, нараспев:

— Тихо, тихо. Никто тебя не тронет. Иди сюда. Ну, иди.

Собачонка отползла вдоль сугроба. Сёма остался где был, только опустил руку в снег ладонью кверху и говорил дальше, всё так же ровно, без единого резкого звука.

Понемногу дрожь в ней унялась. Она вытянула шею, обнюхала ладонь с безопасного расстояния, подобралась ближе, обнюхала ещё раз. Сёма погладил её пальцем по голове, переждал и взял на руки, бережно, прижав к здоровому боку.

Поднёс к повозке, под фонарь. Вблизи собачонка оказалась куда более ухоженной, чем казалось, просто по породе оказалась самым классическим двортерьером, а так шёрстка ухоженная, откормленная, даже постриженная.

Ася нащупала у неё на шее ремешок, светлый, в тон шерсти, оттого мы его и проглядели. К ремешку была приклёпана жестяная бирка.

— Жужа, — прочитала Ася, повернув бирку к свету. — И адрес. Купеческая, восемь.

Сёма посмотрел на меня поверх собачьей головы.

— Слышал? — спросил я извозчика.

— Это ж крюк, барин, — запротестовал он.

— Заплачу я за твой крюк.

Извозчик зачмокал на лошадь и стал разворачиваться.

Ехали недолго. Жужа сидела у Сёмы на коленях и трястись перестала совсем. Кот разглядывал её с сиденья напротив, не мигая; она покосилась на него и теснее вжалась Сёме в колени.

Нужный дом отыскался скоро. Старый, доходный, с лепниной над подъездом. Поднялись на второй этаж, Сёма с Жужей на руках впереди. Я постучал.

За дверью зашлёпали шаги, звякнула цепочка. Открыла женщина в накинутом на плечи платке, со свечой, глянула на нас троих с понятной опаской, потом увидела собачонку и ахнула в голос:

— Жужа! Жуженька!.. Да где ж ты была, мы ж тебя третий день всем двором!.. — Она прижала свободную руку к груди и закричала вглубь квартиры: — Дети! Дети, Жужа нашлась!

В глубине дома затопало, и в прихожую вылетели двое мальчишек и следом девочка в ночной рубашке, заспанные. Сёма едва успел опустить Жужу на пол. Её обхватили в шесть рук, и она разом оттаяла: завертелась волчком, тыкалась носом в ладони и в щёки, и хвост её ходил так, что заносило весь зад.

Мы стояли на пороге и смотрели. Из квартиры на тёмную лестничную площадку ложился тёплый жёлтый свет, и в нём кружилась поднятая всей этой радостью пыль.

— Спасибо вам, — сказала хозяйка, и глаза у неё были мокрые. — Спасибо, родимые. Да вы погодите, я сейчас… — Она оглянулась в квартиру, прикидывая, чем нас отдарить.

Я покачал головой и поднял ладонь. Она поняла, прижала руки к груди и поклонилась нам, низко, по-старому.

Мы постояли ещё немного. Девочка села на пол прямо в прихожей, и Жужа влезла к ней на колени и лизала её в нос; мальчишки тормошили её с двух сторон, и она успевала ко всем. Я думал о другом псе, оставшемся далеко за городом, под землёй, и впервые за эту ночь думал о нём спокойно.

Сёма тронул меня за рукав. Мы кивнули хозяйке и пошли вниз, к повозке, а дверь наверху всё стояла открытая, и по лестнице вслед нам летели детский смех и счастливый собачий визг.

С утренней почтой в Лавку пришла посылка от графа Залесского: пакет в плотной коричневой бумаге, увесистый, перетянутый шпагатом, с сургучной печатью. Я унёс его наверх, в кабинет, разрезал шпагат и достал толстую папку в твёрдых корках. Дела на столичных Старейшин Грани Изумруда.

Я положил папку перед собой, придвинул лампу, сел поудобнее и успел только откинуть верхнюю корку, когда снизу позвала Ася:

— Пётр! Спустись, у нас гости!

По её голосу было слышно: гости не из простых. Я закрыл папку, так и не прочитав ни строчки, и пошёл вниз.

В торговом зале стояли двое, и снег на их одежде ещё даже не начал таять. Первой я увидел Азалию, ту самую, из Белоречья: очки привычно сидели на лбу, из пучка во все стороны торчали пряди, у ног стоял пухлый саквояж, а сама она глядела на меня смущённо и виновато.

Шагах в трёх от неё, нарочито отдельно, высился представительный господин в цилиндре: в возрасте, с круглым пузиком под добротной шубой, с роскошными усами, переходившими в пышные, ухоженные бакенбарды. Дорогой, солидный и очень злой.

Ася стояла за прилавком и переводила взгляд с одного гостя на другого.

— Пётр Алексеевич! — Азалия просияла мне навстречу так, что смущение на миг слетело с неё начисто. — Вот и я. Приехала, как обещала. Только, кажется, привезла с собой неприятности.

На своего спутника она при этом даже не оглянулась, словно его в зале и не стояло.

— Здравствуйте, Азалия, — я пожал ей руку. — Как вы доехали?

На этом господина в цилиндре прорвало.

— Для вас я, выходит, пустое место⁈ — Голос у него оказался густой, купеческий, привыкший перекрывать ярмарочный гул. — Любезности они разводят! Сперва дело, сударь, а обниматься будете потом!

— Мы с этой барышней не виделись с самого Белоречья, и она моя добрая знакомая, — сказал я спокойно. — Дайте нам поздороваться, дойдёт черёд и до вас. Пётр Алексеевич, хозяин этой лавки. С кем имею честь?

— Брюханов. Иван Кузьмич Брюханов, купец. — Он коротко приложил два пальца к цилиндру, не потрудившись его снять. — А насчёт чести, милостивый государь, это мы ещё поглядим. Ваша добрая знакомая объявила мой товар подделкой. При страже, при всём честном народе, во весь голос. Сорвала мне сделку, опозорила имя. И кто-то за это ответит, уж будьте покойны: либо она сама, либо тот, к кому она прибежала прятаться!

На последних словах он шагнул ко мне, навис, насколько позволял рост, и голос его пошёл вверх, заполняя зал до самых полок. Азалия съёжилась.

— Сёма, — позвал я негромко.

Из подсобки выдвинулся Сёма. Подошёл неторопливо, обогнул прилавок и встал у купца за плечом, молча, заслонив собой полстены вместе с окном. Брюханов осёкся на полуслове, оглянулся, смерил его взглядом снизу вверх, раз и ещё раз, словно надеялся, что со второго раза выйдет поменьше. Со второго раза вышло столько же.

Голос купца осел обратно до разговорного.

[Кричит громко, а глазки бегают. И платок в кулаке мнёт, погляди. Боится твой купец, милый, и боится не тебя.]

— Вот так лучше, — сказал я. — В моём доме разговаривают, а не кричат. Присаживайтесь, Иван Кузьмич, и вы, Азалия, садитесь. Я выслушаю обе стороны, по очереди и без крика. Начнём с вас, Иван Кузьмич, раз уж у вас претензия.