Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий - Страница 47

Вторая вещь была свёрнута в рулон и на вид походила на стёганый жилет из тонкой серой ткани.

— Поддоспешник. Надевается под сорочку, на голое тело. Магический удар держит до известного предела, — он указал на цифры, написанные сзади поддоспешника. — Предел проверять не советую.

— Мне нужно два, — попросил я. — Со мной едет помощник.

— Не наглей, Петр. — Жаров посмотрел на меня спокойно. — И так тебе даю то, что только детективы МОЛОТа и частные охранники князей носят. Остальное докупай у частников. И вот ещё. Рекомендую пристрелять пистолет где-нибудь за городом. Оружие, которое осваивают на месте, опаснее для хозяина, чем для цели.

— Дельный совет, спасибо, учту.

За эти два дня я успел съездить на стрельбище три раза. Стрелял по мешкам с песком и по мишеням, пока сгустки не стали ложиться туда, куда я смотрю, привыкал к жилету, который поначалу давил под мышками. Сёме я тем временем купил у частного оружейника защиту потяжелее. Найти кованые пластины на кожаной основе, его размера само по себе было той еще задачей, и к ней взяли артефактные перчатки: толстые, со вшитыми в тыльную сторону пластинками, дающие хвату столько силы, что в первой пробе Сёма смял дверную ручку в Лавке, как хлебный мякиш. Хотя мне кажется, что она поддалась. Ведь обычно её ничем не пробьёшь.

— Виноват, — сказал он тогда, разглядывая ручку.

— Ничего. Зато примерно понятно, что будет с тем, кого ты в них возьмёшь, — отозвался я.

[Не переживай, Семушка, я починю.]

Вечером перед выездом мы собирались в зале. Ася переносила вниз свои склянки и перебирала их в саквояже по одной ей понятному порядку. Сёма сидел на ящике и мял новые перчатки, разрабатывая кожу. Кот Хоня ходил по залу кругами, отчего половицы чуть поскрипывали, и заглядывал в каждый собранный тюк.

— Чует, — сказал Сёма с уважением. — Что не на ярмарку едем, чует.

— На ярмарку, — отозвалась Ася, не поднимая головы от саквояжа. — Только призы там кусаются. Сёма, если что, кота можно кидать в противника.

— Кота, Ась, кидать не надо, он сам на кого хочешь кинется.

— Вот и я говорю: самостоятельный снаряд, мечта артиллериста!

Я слушал их и проверял своё: часы во внутреннем кармане, перстень на пальце, камертон, инструмент в плоском несессере, манапистолет в кобуре под пальто. Жилет уже сидел на теле под сорочкой.

[Ничего не говори. Я знаю, что вы справитесь. Просто привези мне всех обратно, слышишь? В том же количестве и примерно в той же комплектности.]

— Слышу, — сказал я. — Постараемся даже без царапин.

[Без царапин не бывает. Бывает без похорон. На это и уговор.]

Выехали мы затемно, наняв на весь день крытую повозку с молчаливым извозчиком. Полсотни вёрст зимнего тракта это полдня пути: сначала пригороды, потом голые поля с перелесками, потом лес встал по обеим сторонам сплошной стеной, и дорога пошла просекой, почти полностью белой.

Кот лежал в ногах и грел всех четверых по очереди. К полудню лес расступился, и за ним, у самой опушки, открылось поместье: тяжёлый каменный дом, ограда, ворота с гербом.

Граф встретил нас на крыльце, и я не сразу узнал в нём давешнего клубного хозяина. От той ленивой барственности осталась одна комплекция: передо мной стоял сухо-деловой человек в тёплой рабочей тужурке, и поздоровался он со мной так, как здороваются с приглашённым мастером, без чинов и без фуршетного мёда.

— Доехали, хорошо. Это ваши люди? — Он окинул взглядом Асю, Сёму и кота, на Хоне взгляд задержался, но вопросов граф задавать не стал. — Тоже хорошо. Идёмте, время нынче дорого.

Повёл он нас не к дому, а в обход, через парк, по тропе, протоптанной в снегу одной парой ног. Тропа упёрлась в строение, которое я сперва принял за сторожку: каменный домик в одно крошечное окно, дверь железная. Но ещё шагов за десять почувствовал благодаря перстню: на домике лежала защита, многослойная, какой не всякий банк удостоит своё хранилище.

Граф достал из тужурки ключ, большой, размером с хорошее зубило, и отпер дверь. За ней была винтовая лестница, штопором уходившая в землю, в темноту, и из нее тянуло ровным мёртвым холодом.

Спускались мы долго. Граф шёл первым с фонарём, ступени отзывались под ногами глухо, и по моему счёту мы ушли метров на двадцать вглубь, когда лестница кончилась коротким коридором. Коридор упирался в дверь. Дверь была бронированная, со штурвальным запором, как на корабле.

[Двадцать метров камня над головой и одна дверь. Мне это место уже не нравится, милый.]

Я кивнул, зная, что Лавка поймет этот жест.

У двери граф остановился и повернулся к нам с фонарём в руке. Свет снизу делал его тяжёлое лицо ещё тяжелее.

— Прежде чем я её открою, есть одно условие. Что бы вы там ни увидели, об этом не узнает никто и никогда. Ни власти, ни Ложа, ни ваши близкие. Нарушите слово, и наша сделка мертва: никаких сведений о Старейшинах вы не получите, а получите в моём лице врага. Это касается всех четверых. — Он покосился на кота и поправился: — Троих.

— Принято, — ответил я. — Теперь моё условие, Сильвестр Аркадьевич. Мы подписывались на работу, а не на самоубийство. Прежде чем эта дверь откроется, вы расскажете, что за ней. Всё и без украшений. Рисковать мы готовы, класть головы за ваши секреты нет. Не устроит рассказ, развернёмся и уедем, и я верну вам слово вместе с делом.

Граф посмотрел на меня, на Сёму, занявшего полкоридора, на Асю, которая ответила ему самым скучающим из своих взглядов. И кивнул.

— Справедливо. Рассказ будет недлинный, но начать придётся издалека. — Он поставил фонарь на пол, и тени по стенам выросли до потолка. — Мой отец активно спонсировал и армию, и ученую сферу. Четверть века назад он вошёл в один казённый проект на стыке этих двух граней. Проект назывался «Стальной Клык». Боевые псы со вживлёнными артефактами. Сила, скорость, выносливость, живучесть. Всё то, на что у обычной собаки не хватает тела. Замысел был по-своему гуманный: пусть в пекло первым идёт зверь, а не солдат.

— И проект упёрся в стену, раз я про подобное ничего не слышал? — догадался я.

— Упёрся. — Граф невесело усмехнулся. — В предел вживления. До известного порога организм артефакты терпит. За порогом начинается распад: мышцы, нервы, всё сыплется. Сколько ни бились, порог не сдвинулся. Боевой единицы не вышло, казна закрыла дело. А отец закрыть не смог. Он перевёз часть работы сюда, под поместье, нанял нескольких человек из проекта и продолжил частным порядком. Здесь лаборатория. Он вёл её до самой смерти, умер в своей постели, от старости, три года назад.

— А собаки? — спросил Сёма из-за моей спины. Голос у него был нехороший.

— Собак, принимая наследство, я велел осмотреть. То, что я увидел… — Граф впервые за разговор подбирал слова. — Это были уже не собаки, молодой человек. Это были мучения на четырёх ногах. Я распорядился прекратить их страдания, всех до одной. Людей распустил с подпиской о молчании, лабораторию законсервировал. Но полгода назад, при консервации уже второй очереди, рабочие вскрыли потайную камеру, о которой не знал даже я. Кто-то из ученых держал там один экземпляр отдельно. Образец номер сорок семь.

Он помолчал. Потом продолжил:

— Сорок седьмой выжил там, где легли все. Принял полный курс вживлений, набрал расчётную силу. Цель проекта, достигнутая полностью. С одной поправкой: он безумен. Не зол, не одичал, а именно безумен, необратимо. Рабочих, которые его выпустили, он подрал так, что смотреть было жутко, но благо все выжили. Комплекс заперли. С тех пор он там один. Есть ему не нужно, артефакты питают его сами. Полгода я ищу человека, способного с ним справиться, но не нахожу никого подходящего.