Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий - Страница 45

Дальше пошло то, чего я и ждал.

— Через четыре дня Грозовская Грань собирается в клубе, — сказала Стоцкая. — Это закрытый дом, только для своих. Собрание будет в честь обретения перстня. Мы просим вас прийти, Пётр Алексеевич. Одному, без сопровождающих: таков порядок.

— И что от меня ожидается? Клятвы, взносы, обеты? — сразу спросил я.

— Ничего, — Корф позволила себе улыбку чуть теплее стеклянной. — Вы Хозяин, а не проситель. Это Ложа будет искать вашего расположения, не наоборот. Придите, посмотрите на нас. Решать вам и только вам.

— Кто у вас принимает решения?

— Глава Грани. Вы познакомитесь с ним на собрании.

Я кивал, запоминал. Но был один момент, который я должен был сразу прояснить:

— Привязку перстня можно снять? Чисто теоретически. Передать его, скажем, другому потомку.

Пауза вышла короткая, но она была. Они явно поняли, к чему я спросил. Гудимов посмотрел на меня, и по лицу его прошло выражение, которого я не сумел прочитать до конца. Что-то в нём было от сожаления, а что-то от очень старого, привычного знания.

— Можно, — сказал он. — Смертью носителя. Иного способа нет.

— Понятно, — сказал я. — Благодарю за откровенность.

Проводив их вниз и заперев за ними дверь, я постоял у прилавка. Пепел от карточки так и лежал на половицах тёмным пятном.

Считать я умел. Если рядовых членов в одном Грозове десятки, то в столице их сотни. У рода Смарагдовых тоже немало членов.

Перстень, по их сведениям, лежал в тайнике для кого-то из них, ждал много лет, и тут на него возьми и свались двадцатитрёхлетнее недоразумение с лавкой на набережной. А снимается перстень, как мне любезно объяснили, вместе с жизнью.

[Я бы на их собрание не ходила.]

— Я бы тоже, — сказал я. — Но уже поздно. Они меня нашли, и спрятаться обратно я уже не могу. Кто не играет, тем играют. Будем значит играть.

Четыре дня спустя, собираясь, я снял перстень и убрал его в тайник под полом мастерской. Идти в гнездо Ложи с их же святыней на пальце было бы слишком щедрым подарком.

Часы я, однако, взял: канал с Лавкой стоил любого риска, а рубин в крышке за камень рода там сочтёт разве что тот, кто станет разглядывать его в упор. Слишком велико было бы совпадение. Я опустил их во внутренний карман жилета, поглубже, и пристукнул сверху ладонью.

[Веди себя там прилично. И ешь что-нибудь, эти приёмы всегда длиннее, чем кажутся. Хотя нет. Лучше ничего не ешь. И ничего не пей.]

— Слушаюсь, — улыбнулся я уголком рта и пошёл за пальто.

Клуб стоял в тихом переулке: тяжёлый особняк без вывески, окна в плотных шторах, у дверей фонарь и двое в одинаковых тёмных шинелях. Когда мы подошли, один из двоих вгляделся в меня и тут же открыл дверь со словами:

— Добро пожаловать, Петр Алексеевич.

Это скорее напрягало, чем было приятно. Благо, кроме этого он не сказал ничего и я спокойно прошел внутрь. Тут все выглядело дорого и было негромко.

Дубовые панели, ковры, глушащие шаг, потолки в два человеческих роста; зал, в котором человек сорок по моей прикидке, и все они обернулись на меня, когда я вошел.

Я пошёл сквозь них, раскланиваясь, и приглядывался. У каждого, у всех до единого, было при себе по камню. Не как украшение, а одним предметом: у кого брошь, у кого кулон, у кого булавка в галстуке.

Белый жемчуг, оранжевый янтарь, синий аквамарин, красный рубин, жёлтый топаз. Зелёных камней я насчитал три, и владельцы их стояли в разных концах зала.

Знакомиться ко мне двинулась вся толпа сразу, и пошло как по писаному. Только вот представители изумрудной грани пока не спешили.

— Дольский, Эраст Поликарпович, — представился господин с топазовой булавкой, мягкий, ухоженный, с банкирским рукопожатием обеими ладонями. — Безмерно рад. Если вашей Лавке когда-нибудь понадобится кредитная линия, любые условия, без формальностей.

— Стахович! Илья Стахович, — пророкотал широкий человек с рубиновой печаткой, стискивая мне руку. — Заводы Стаховича, слыхали? Литьё, прокат. Понадобится металл, особые сплавы, что угодно, день и ночь для вас открыто!

— А я ведь ваш коллега, — доверительно сообщил сухонький старичок с янтарным кулоном. — Артефактная лавка на Мельничной, тридцать лет торгую. Как же я рад, что это оказались вы, голубчик. Я ведь к вам и заходил однажды, посмотреть, кто таков. Обращайтесь запросто, по-соседски.

И так далее, и так далее… Мне жали руку, мне предлагали кредит, металл, протекцию, ложу в опере и домашнего доктора. Люди, видевшие меня впервые в жизни, светились мне навстречу, как родному племяннику, приехавшему в гости.

[Милый, я понимаю, что ты и сам видишь. Но я скажу. Когда столько чужих людей разом тебя любят, проверь, на месте ли бумажник.]

Я улыбался, благодарил и держал спину. Враждебности я бы не испугался: это честная вещь, с ней понятно, как быть. А вот эта дружная, без единой фальшивой ноты сыгранная любезность настораживала меня всерьёз. Так встречают вещь, которая всем нужна.

В какой-то момент гул стих сам собой, и по тому, как он стих, я понял, что выходит хозяин.

Он был грузен. Тяжёлый, оплывший книзу человек за пятьдесят, с полным лицом и совершенно не подходящими к этому лицу глазами: маленькими, быстрыми, цепкими. Двигался он с ленцой большого зверя, которому некуда торопиться. В зажиме для галстука у него сидела крупная белая жемчужина.

— Граф Залесский, — шепнул мне под руку давешний старичок с янтарём. — Сильвестр Аркадьевич. Глава нашей Грани, род Перловых. Двенадцатый год бессменно.

Граф встал посреди зала, обвёл собравшихся взглядом и заговорил. Голос у него был под стать корпусу, низкий и плотный, и нёс через зал без всякого усилия.

— Друзья мои. Я не любитель речей, и вы это знаете. Скажу коротко. Века мы собираем то, что осталось от наших родов. Имена. Кровь. Память. И то, что дороже памяти. — Он выдержал паузу. — Жемчужная Грань вернулась к нам двести шестьдесят лет назад. Топазовая сто сорок один год. Третья, аквамариновая, нашедшаяся первой еще когда Империя не была Империей, обернулась бедой, о которой здесь знают все и не любит говорить никто. С тех пор мы стояли на месте, и многие из нас успели поверить, что новых не будет вовсе. Сегодня я счастлив сказать им: будут. Найдена четвёртая из шести, Изумрудная Грань, и не просто найдена, а пробуждена, привязана, жива! Прошу приветствовать: Пётр Алексеевич Воронов, Хозяин Грани Изумруда!

Зал зааплодировал, негромко и дружно. Я наклонил голову в одну сторону, потом в другую.

А сам считал. Ложе ведомы три Грани. Жемчужная и топазовая, живые, при Хозяевах в столице. Третья, аквамариновая, есть, если я правильно понял Гудимова, больше формально, то есть использовать ее силу ее Хозяин не может без самого артефакта.

При этом в тайнике под полом мастерской лежал перстень, изумрудная Грань, четвёртая, та самая, ради которой меня сегодня и чествовали. В жилетном кармане тикали часы, и рубин в их крышке был Гранью Яхонтовых, о которой в этом зале не знал никто.

А серебряный браслет с пустым треугольным гнездом, тот, что я когда-то нашёл и отдал Илье, скорее всего приходился оправой той самой Аквамариновой Грани.

Выходило, что у меня одного было, по сути, столько же этих артефактов, сколько у всей Ложи вместе взятой. И весь зал, аплодируя, об этом не подозревал.

Говорить дальше остался граф, и из его слов, между здравицами, проступило для меня то, чего я не успел спросить у троих. Почему за века такая сила людей не собрала свои Грани сама.

Ритуал поиска, которым я нашел перстень, оказывается, бил недалеко, в пределах города или около того, и искать им можно, получается, лишь возя живую Грань с места на место, из губернии в губернию.

При этом рода, владеющие Гранями Жемчуга и Топаза, как выразился граф с тяжёлой усмешкой, «не пришли к согласию относительно очерёдности».