Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий - Страница 42

Сёма пожал плечами. Спорить с очевидным он не привык.

Зал кривых зеркал стоял через два балагана: дощатый коридор, обитый изнутри тёмной тканью, и дюжина зеркал в простых рамах. В первом же стекле Варя вытянулась под потолок, а я расплющился в лепёшку. У следующего мы поменялись: я взлетел верстой, Варя осела вширь, и муфта у неё сделалась размером с бочку.

Дальше нашлось зеркало, в котором моя голова уезжала в плечи целиком, и зеркало, в котором ног у меня стало заметно больше двух. Висело среди них и одно честное, обычное: возле него никто не задерживался. В широком угловом зеркале мы с Варей поместились вдвоём, и вышла пара хоть куда, оба изгибающиеся волной, будто пустынные миражи.

— В целом похоже, — оценила Варя, после чего не выдержала и засмеялась в голос, запрокинув голову. Такой её смех я слышал редко и про себя отметил, что надо бы почаще ее смешить.

Марину я водил в такую же зеркальную комнату лет сорок назад, в другой жизни. Дочь тогда дохохоталась до икоты, и уводить её пришлось за руку, спиной вперёд: отворачиваться от зеркал она отказывалась.

Сёма в одном зеркале вышел толстым коротышкой, в соседнем совсем уж колокольней, и долго переводил взгляд с одного отражения на другое, выбирая, которое обиднее. Ася за его спиной отражалась сразу в двух зеркалах, и оба ей не нравились.

— Не смешно, — сказала она, глядя на себя, круглую.

— Очень смешно, — сказал Сёма, глядя туда же.

— Сёма!

— Молчу.

Балаган по соседству был расписан черепами и зелёными рожами, и вывеска над входом обещала ужасы, от которых стынет кровь. Из дверей как раз выбирались две барышни, смеясь и держась друг за друга. Ася остановилась.

— Детский лепет, — заявила она.

— Тогда заходим, — сказал я.

Внутри было темно. Коридор петлял между фанерными стенами, под ногами поскрипывало, из глубины подвывало на два голоса, и второй голос явно простыл. Бутафория была простая: фанера, марля да фонарики за цветными стёклышками. Пугало это ровно настолько, насколько зритель сам соглашался пугаться.

Из первой же ниши нам навстречу вылетело нечто белое, в простыне и маске.

Ася взвизгнула. И тут же, со злостью, сообщила простыне:

— Привидений не существует!

Простыня, не ожидавшая отпора, убралась обратно в нишу.

Из-за поворота высунулось второе, с зелёными светящимися глазами.

— Привидений! Не существует! — объявила ему Ася уже громче.

На очередном вое кто-то взял Асю сзади за плечо. Ася подпрыгнула, совершенно по-девичьи, чего я от нее слышал еще реже, чем от Вари заливистый смех, взвизгнула.

— Это я, — пояснил Сёма.

— Руку. Убери. Руку! — потребовала она.

К третьему пугалу она подходила первой, набрав воздуха заранее, и выкрикивала своё коронное заявление раньше, чем оно успевало высунуться. Четвёртое предпочло не высовываться вовсе. Где-то за фанерой простывший голос чихнул, сбился и завыл снова, но уже без души.

Сёма шёл позади всех, пригнувшись под низким потолком и старался держаться к Асе поближе. Места он занимал полкоридора, и ряженым приходилось протискиваться из ниш боком. Одному он от неожиданности сказал «извините».

Мы же с Варей шли как по музею. В самом тёмном колене коридора Варя нашла мою руку. Боялась она вряд ли, но руку я на всякий случай сжал. Первая же простыня, вылетев на меня, наткнулась на вежливый интерес и сникла.

— А подсветка хорошая, — вполголоса оценила Варя, разглядывая зелёные глаза в нише. — Стёкла подобраны со вкусом.

[Простыня и маска с фонариком. Милый, у меня в подсобке стоят вещи пострашнее.]

На выходе Ася поправила шапку, одёрнула пальто и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Я же говорила. Детский лепет.

Голос у неё после коридора был заметно севший.

Сёма закивал, пожалуй, чересчур охотно.

Лоток со сластями нашёлся на углу ряда, и пах он на десять шагов вокруг. Печёные яблоки в карамели сидели рядком на лучинках, и карамель на морозе застыла до стеклянного блеска. Орешки в сахаре грелись на жаровне, кульки для них были свёрнуты из старых афиш.

На моём кульке значилось «…небывалое предст…», и обрывалась афиша на самом интересном месте. Сёма навис над всем этим богатством и взял два яблока сразу. С первым он расправился, пока лавочник заворачивал орешки, и Ася молча отобрала у него второе, про запас.

Лавочник, шустрый малый в фартуке поверх тулупа, посчитал скороговоркой, ссыпал мне в ладонь медь и повернулся к следующему покупателю. Меди не хватало ровно на полтину.

Я взвесил монеты на ладони. Считают скороговоркой там, где не хотят, чтобы пересчитывали: эту науку я выучил задолго до этого мира.

— Любезный… — начал я.

Сёма молча шагнул и встал у меня за плечом. Тень от него легла на весь прилавок.

Лавочник поднял глаза, потом поднял их ещё выше, похлопал фартук и нашёл полтину с такой скоростью, словно всё это время держал её наготове.

— Обсчитался, — сказал он несчастным голосом.

— Бывает, — посочувствовал я.

Шатёр гадалки стоял чуть на отшибе, между рядом и старыми липами парка: полосатый, с расшитым звёздами пологом и жестяной луной на шесте. Вывеска обещала судьбу и тайны сердца, причём буква «д» в судьбе смотрела в другую сторону, что было не так чтобы сильно заметно, но цепляло мой глаз хуже любой орфографической ошибки.

Из-за полога тянуло свечным дымом, доносился голос нараспев, слов было не разобрать, и в такт ему позвякивал бубен: внутри уже кому-то ворожили.

Магию в этом мире чинили и продавали на вес, её можно было взвесить, измерить щупом и внести в опись. Но будущим торговали здесь ровно те же люди, что торговали им в моём прежнем мире, и ровно с тем же успехом.

[Спроси у неё, что у тебя сегодня на ужин, милый. Проверка дешёвая, зато безотказная.]

Полог откинулся и выпустил немолодую купчиху, очень довольную. Бубен внутри смолк, переводя дух.

— Чушь же, — сказала Ася, останавливаясь у полога.

— Чушь, — согласился я.

— Полная, — подтвердила Ася с удовольствием. — В том и смех. За правду я бы полтину пожалела. Сёма, пошли зайдём.

— Ась. — Сёма попятился и упёрся спиной в соседний лоток. — Может, не надо? Бабка вон. С бубном.

— Бубен тебя не съест.

— Бубен-то не съест… — Сёма помялся. — А вдруг она чего узнает?

— Что узнает? — нахмурилась колдунья.

— Ну. Чего не надо…

— Сёма. Она всем одно и то же поёт!

Сёма вздохнул так, что качнулся полог, и сдался.

— А вы? — спросил он у нас с надеждой, как зовут с собой свидетелей.

— Я в судьбу не верю, — сказала Варя. — Скучно жить, если всё заранее решено. И вон там тир. — Она смотрела через дорожку, где у соломенных щитов раздавали луки. — Лучный. Пойдём? Я сто лет лука в руках не держала.

— Мы к тиру, — сказал я Асе. — Встретимся здесь же.

— Угу, — Ася уже приподнимала полог гадалки. — Сёма!

Полог опустился за ними, и изнутри сейчас же зачастил бубен.

— Бедный Сёма, — сказала Варя, когда мы отошли.

— Ничего. Ася его в обиду не даст. Она это дело никому не уступит.

Тир оказался нехитрым: три соломенных щита с бумажными мишенями да связка гнутых луков на барьере из жердей. Стрелы были ученические, с тупыми наконечниками, и солома вокруг мишеней была избита ими в труху.

За три попадания в яблочко полагался приз, о чём сообщала табличка над щитами; писал её, судя по почерку, человек, уверенный, что трёх в яблочко не бывает. Смотритель в заячьем треухе выдал нам по пять стрел и отступил от греха в сторонку.

Луки были казённые, гнутые кое-как. У моего тетива стояла с перекосом, и я первым делом её поправил: не удержался.

Стрелять это, впрочем, не помогло. Первая стрела ушла выше мишени. Вторую я положил по левому краю, третью по правому, к четвёртой я, кажется, начал понимать, чего лук от меня хочет, но пятая снова ушла куда-то вверх.