Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий - Страница 40

Он слушал, чуть приоткрыв рот, и рука его, лежавшая на книжке, медленно разжалась.

— Это… возможно?

— Это работа. На неё мне нужно два-три дня: схему придётся подгонять под ваш случай, он единственный в своём роде. Приходите послезавтра утром. Либо всё будет готово, либо я скажу точно, сколько ещё ждать.

— Послезавтра утром. — Он поднялся, одёрнул пальто и впервые за весь разговор посмотрел не на книжку, а на меня. — Пётр Алексеевич, я ведь к вам шёл как к последней инстанции. Был у двух магов и у одного знахаря. Все трое посоветовали не трогать и молиться.

— Совет не трогать был дельный. Остальное добавим послезавтра. Книжку заберите: мерки я снял, а вам с ней спокойнее.

— Спокойнее, — согласился он виновато, убирая её во внутренний карман.

Колокольчик проводил его, и я вернулся в мастерскую.

Следующие два дня во многом прошли у верстака. Я перечертил регулятор начерно, но в перечерченном виде он работать отказался: геометрия книжной крышки ломала две узловые развязки.

Пересчитали с Лавкой, развели узлы по углам пластины, стало сходиться. Латунную пластину под обложку я выбрал из запаса, отжёг и выправил. Примерил по меркам, подогнал кромку под корешок. Потом пошла гравировка: сперва пробные дорожки на обрезках, чтобы подобрать глубину и шаг.

Два обрезка ушли в брак, третий вышел начисто. К вечеру второго дня лампа над верстаком горела уже в темноте, на полу серебрилась металлическая стружка, а на пластине лежал почти весь контур, ровный, глубокий, в шестьдесят четыре линии.

Почти весь.

У самого корешка оставалось чистое поле в ладонь шириной, и оно было оставлено чистым не от усталости.

Следующим утром колокольчик звякнул прежде, чем я успел допить кофе. Мерцалов стоял на пороге свежевыбритый, в новом пальто, но глаза у него были невыспавшиеся.

— Доброе утро. Готово? — сразу спросил он.

— Почти, Антон Григорьевич. Пройдёмте в мастерскую. Есть разговор.

В мастерской я снял с пластины полотняную салфетку. Латунь тускло блеснула под лампой, и гравировка побежала по ней от угла к углу. Мерцалов наклонился, рассматривая, и руки заложил за спину, как в музее.

— Вот ваша будущая обложка. Контур перенесён и подогнан почти весь. Остановился я вот здесь. — Я показал гравёром на чистое поле у корешка. — И остановился сознательно. Дальше начинается то, о чём вы должны знать прежде, чем я продолжу.

— Говорите.

— Схема, по которой построено управление, создавалась для другого артефакта. На вашей книжке она не заработает, пока контур не узнает ту силу, которой книжка живёт. А живёт она вашей жизненной силой. Значит, и замыкать последние линии нужно на неё. Самый простой и самый безопасный способ: ваша кровь. Несколько капель на пластину, и поверх них я довожу гравировку. Кровь войдёт в рисунок, и контур признает хозяина.

Он выпрямился и пожал плечами.

— Кровь так кровь. Я, признаться, боялся, что вы скажете что-нибудь страшное.

— Страшное я скажу сейчас. — Я отложил гравёр. — Артефакт, созданный с использованием крови, вне зависимости от обстоятельств по букве закона относится к запретным. Производство таких вещей в империи контролируется, и контролирует его ведомство серьёзное.

Ведомство называлось МОЛОТ, и в Грозове это слово означало для меня вполне конкретного человека: Марка Жарова, с которым мы были знакомы лично и не худшим образом. Но именно поэтому я не мог подставлять Марка и рисковать, создавая запретный артефакт просто так.

Играть следовало чисто. Одно дело прятаться за спину приятеля с властью, и совсем другое: вести дело так, чтобы прятаться не пришлось ни мне, ни ему.

Мерцалов смотрел на меня, и пальцы его легли на край верстака.

— Вы отказываетесь? — осторожно спросил он.

— Нет. Я вам помогу, и помогу охотно: бросать вас один на один с этой вещью я не намерен. Но вы должны понять мою дилемму. Поэтому сейчас мы с вами составим договор, по которому будет ясно, что вы заказываете работу, а я выполняю её по вашему прямому заказу, с вашего согласия и с применением вашей крови, о чём вы осведомлены и что подтверждаете подписью. Бумага будет храниться у меня. Если когда-нибудь кто-нибудь спросит, у меня будет что положить на стол.

— И всё? — Он моргнул. — Подписать бумагу?

— И всё.

— Пётр Алексеевич, если это сработает, я вам присягу подпишу. Давайте вашу бумагу.

Мы перешли в кабинет. Я достал чистый лист, перо, и под тиканье часов мы составили договор: коротко, без единого слова, которое можно было бы прочесть двояко. Кто заказывает и кто исполняет, что за работа.

Отдельной строкой: заказчик добровольно соглашается на применение собственной крови, и инициатива исходит от него самого. Число, подписи. Мерцалов прочёл дважды, второй раз шевеля губами, и подписал не дрогнувшей рукой.

Подписал и я. Свой экземпляр он сложил вчетверо и спрятал туда же, где жила книжка. Свой я убрал в ящик стола, под ключ.

[Какой ты у меня правильный. Смотрю и любуюсь.]

В голосе Лавки иронии было ровно столько, чтобы не принять её слова за чистую монету, и ровно столько тепла, чтобы не принять их за насмешку.

Вернулись в мастерскую. Я протёр ланцет, прокалил кончик над горелкой и подал Мерцалову вместе с чистой салфеткой.

— Три-четыре капли вот сюда, на чистое поле, — указал я.

Он снял перстень с печаткой и уколол себя в палец, не поморщившись, только отвернул лицо в самый момент надреза. Тёмные капли легли на латунь одна к одной, и я кивнул ему на стул.

Дальше начиналась самая тонкая часть работы.

Резец вошёл в металл сквозь свежую каплю. Кровь не размазывалась и не сохла, как ей положено: она шла за остриём, втягивалась в канавку, заполняла её и темнела в ней, становясь частью рисунка.

Линия за линией я довёл сопряжение: восемь коротких дуг, замыкающих управляющий контур на корневой слой, и одну длинную, главную, вдоль самого корешка. На последней дуге пластина под пальцами едва заметно потеплела.

Я вставил монокль. Контур был завершен. Полный, живой, и цвет его был теперь тот же, что у корневой сетки под переплётом записной книжки: они узнали друг друга.

— Книжку, Антон Григорьевич, — попросил я.

Он подал её обеими руками. Я наложил пластину поверх старого переплёта, выровнял по корешку и обжал крепёжные лапки по кромке, одну за другой. Латунь села плотно, как будто там и была.

Сквозь монокль было видно, как слои совместились: корневая сетка потянулась вверх, тронула новый контур, помедлила и приняла его. Вентиль встал на трубу.

[Село. Чисто село, милый. Посмотри на сопряжение: ни одного захлёста.]

Я снял монокль и положил книжку на верстак перед хозяином. В новой обложке она стала тяжелее и строже.

— Теперь слушайте внимательно, — сказал я. — Пользоваться этим просто, но просто не значит сразу. Кладёте ладонь на обложку, на металл, и мысленно приказываете тексту остановиться. Не просите. Приказываете. С первого раза может не выйти: контур должен привыкнуть к вашей руке, а вы к нему, это вопрос навыка, как свистеть. Поэтому не тревожьтесь и не торопитесь. Заодно и проверим работу. Без результата я вас отсюда не выпущу.

— А запустить обратно как? — уточнил он.

— Тем же способом, приказом писать. Но это потом. Сначала научитесь её останавливать.

Мерцалов сел к верстаку, открыл книжку на последней странице, по которой неспешно бежала строка, и положил ладонь снизу, на латунь. Закрыл глаза. Лицо его напряглось.

Я смотрел на страницу.

«Я положил ладонь на холодный металл и велел строкам остановиться. Стой, сказал я ей. Остановись. Я приказываю тебе остановиться. Я приоткрыл один глаз, чтобы проверить. Строки бежали дальше, и сердце мое устремилось бежать вместе с ними. Только бы получилось. Только бы получилось, ведь не может же быть, чтобы всё это…»