Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий - Страница 31

Набережная у Глухого моста и днём выглядела так, будто город про неё напрочь забыл.

Снег здесь не чистили, только тропка вдоль парапета была протоптана редкими ногами, и под свежей порошей в ней темнели старые, оплывшие следы. Дома по другой стороне стояли с забитыми окнами первых этажей, с одного фасада свисала жестяная вывеска без букв и поскрипывала на ветру.

Единственным живым звуком, кроме неё, была вода: канал на быстрине у опор не замерзал, и под мостом она шла тёмная, облизывая наросший по краям серый лёд.

Ася, которая отправилась со мной, остановилась шагах в десяти от моста и сощурилась на пролёт.

— Уверен, что нам сюда? — спросила она.

— Вполне, — кивнул я.

Лестница уходила под пролёт довольно круто. Ступени были истёрты посередине, точно как в видении, и на нижнем марше блестела наледь; я придержал Асю за локоть, на что она дёрнула плечом, но локоть не отняла.

Под сводом стоял сырой полумрак. Пахло водой и старым камнем, от лестницы тянулась узкая полоса дневного света и умирала на середине кладки, дальше глаз привыкал к серой полутьме. Эхо здесь жило своё: каждый шаг отдавался дважды, под сводом и где-то под водой.

Я снял перчатку и пошёл вдоль стены, ведя ладонью по камням. Камень был ледяной и шершавый, в зернистых наростах соли. Перстень я держал в той же руке, и нить привязки на краю восприятия впервые с ночи ритуала ожила: чем дальше я уходил под свод, тем плотнее она становилась.

Третий камень от лестницы, пятый, восьмой. У девятого мелькнула светлая царапина по нижнему краю.

На нём ладонь и провалилась в выемку.

Небольшая, по середине камня, с ровными краями. Я наклонился, посветил себе маной. В сером граните была выбрана пятигранная лунка, аккуратная, как гнездо в ювелирной оправе, и пять её граней повторяли огранку изумруда один в один. Внутри лунки камень был чистый, без соли и наростов, точно её вырезали вчера.

— Ну? — Ася заглянула мне через плечо. — Что встал?

Я приложил перстень камнем к выемке.

Кладка дрогнула. Беззвучно, как уходит в пазы хорошо смазанная деталь, часть стены подалась внутрь и вбок, открыв низкую дверцу: взрослому можно было пройти, только согнувшись вдвое.

Из проёма дохнуло сухим, застоявшимся воздухом, который никто не тревожил очень давно. Открылась ниша, тесная, в рост человека глубиной, с гладкими тёсаными стенами, и в ней было только одно.

Машина.

Иначе я назвать это не мог. Аппарат из тёмного металла и шлифованного камня, в половину моего роста, без зазоров и украшений. Металл матово отблёскивал в свете с лестницы, каменные блоки были вшиты в корпус заподлицо, и в верхней его плите темнело гнездо. Я посветил ближе. Гнездо было гранёное. Пятигранное.

— Так, — сказала Ася за моей спиной. Голос у неё стал на тон ниже. — Под кольцо твоё, что ли?

— Похоже на то.

— И что она делает?

— Понятия не имею.

Я стоял на пороге ниши и не торопился ничего трогать. Шестьдесят лет научили меня одному твёрдому правилу: незнакомый механизм сначала смотрят и только потом берут в руки. Эта машина простояла под мостом дольше, чем я прожил обе свои жизни, и пять лишних минут осмотра она как-нибудь потерпела бы.

[Я вижу её, милый. Но что это такое, даже близко не скажу. Тебе придётся разбираться самому.]

— Чем я всю жизнь и занимаюсь, — сказал я вслух, и эхо под сводом согласилось со мной дважды.

Разбирался я четыре дня, перетащив в нишу кучу инструментов, в том числе, с помощью Семы, и пару более крупных приборов вместе с генератором. Сначала я занимался исключительно анализом и диагностикой.

И к концу первого дня у меня в блокноте сложилась карта: живого в машине было много, но мёртвых узлов набралось как минимум три, и все они сидели в глубине, под защитными плитами.

Плиты, благо, снимались. Кто бы ни строил эту машину, он строил её с расчетом на будущее обслуживание. Вот только все форматы зажимов нещадно устарели, такие я видел разве что в архивных чертежах двух- и даже трехсотлетней давности.

Но, опять же, то, что у меня не было подходящих один в один инструментов, не значило, что я не мог ничего раскрутить или отщелкнуть. Я снимал панель за панелью, со скрипом отходившую от насиженного места, проверял манощупом открывшиеся жилы, слушал, как меняется под сводом тихий гул маны, делал замеры.

Жилы внутри были уложены щедро, с запасом сечения, пайки на них я рассматривал в лупу и дважды ловил себя на том, что просто любуюсь. Пальцы стыли, дыхание оседало на металле инеем, и каждые полчаса я растирал руки, чтобы не потерять точность, но я искренне наслаждался этим процессом.

— Передающих контуров нет, — рассуждал я вслух на третий день, сидя на корточках перед вскрытым нутром. — Она ничего не отдаёт наружу. Все жилы свёрнуты внутрь, к гнезду.

[Или к тому, что в гнездо поставят. Смотри, как идёт левая ветка: она не питает гнездо, она слушает его.]

— Слушает и преобразует. Вот этот блок, с каменным сердечником, очень похож на преобразователь. — Я тронул щупом холодную жилу, и под кварцевым наконечником слабо отдалось встречное давление. — Она работает на камень. Принимает его, раскачивает и что-то в нём будит.

[Тогда понятно, почему перстень молчал. Он ждал не хозяина. Он ждал активации.]

Вечера я просиживал в библиотеке, в тёплом свете ламп, под шелест страниц и домашнее гудение Лавки. Поднимал с полок справочники по структурному анализу, листал рукописные лекции Апостофина, раскладывал на длинном столе свои замеры и искал схему хоть отдалённо похожую на те, что срисовывал с устройства.

Не нашёл ни одной: ни в теории потоков, ни в каталогах гильдии. Но по крупицам, от противного, сложил все-таки остальное. Два мёртвых узла из трёх умерли от времени: обычная усталость контура, истончившиеся жилы, и их я мог перебрать сам. Третий был хуже.

В третьем выгорела сердцевина: пластина размером с пол-ладони, и от неё остался только серый прах в посадочном ложе. Я выбрал его кисточкой до крупинки. По остаткам прах был металлическим, тяжёлым, с холодным синеватым отливом, и ничего подобного я в руках раньше не держал: ни в этой жизни, ни в прошлой.

Щепоть этого праха я принёс домой в пробирке и выложил на верстак под лампу.

[Да. Теперь вижу. Это маногарь, милый.]

— Никогда не слышал.

[Немудрено. Ее не добывают и не делают. Она нарастает сама, в сердечниках накопителей, очень медленно: мана идёт через сердечник десятилетиями и оставляет в металле осадок, как вода оставляет накипь. В накопителе лет ста, лучше двухсот, на сердечнике будет слой в палец. В новых его нет совсем.]

— То есть мне нужен накопитель столетней давности. На разбор.

[Да. И боюсь, в обычных лавках такое не продают.]

Я откинулся на табурете и потёр переносицу. К счастью, я знал человека, разбирающегося в энергетических артефактах едва ли не лучше самой Лавки.

Но перед тем как идти к ней, я собрался под мост ещё раз: довести замеры на третьем узле и снять точные размеры посадочного ложа, чтобы было от чего отливать будущую пластину и можно было не путаться в данных, о которых спрашивать Зою.

День был серый, с мелким сухим снегом: сыпал он без перерыва. Я шёл вдоль парапета с саквояжем инструмента, и на полпути к лестнице увидел на дальнем конце набережной фигуру: мужчина в тулупе двигался в мою сторону, неторопливо, по той же тропке.

Расстояние было приличное, но тропка одна, и разминуться на ней можно только лицом к лицу. Мы встретились за пару десятков метров до спуска на лестницу, он вежливо отошел с дороги, позволяя мне пройти, я не стал отказываться. Мы кивнули друг другу и разошлись.