Плененная (ЛП) - Зандер Лив - Страница 49

Его глаза нервно забегали.

— Да, сэр. Сюда, пожалуйста.

Я последовал за ним из зала вверх по спиральному пандусу в центре. Мы пересекли общую зону с дверями в душевые.

— Мы ожидаем, что Мигель достигнет роста невысокого ветусианца, — объяснял офицер. — Нам пришлось снизить требования, чтобы принять людей и будущих гибридов. Но у него крепкий скелет и многообещающая плотность мышц.

— Когда он прибыл?

— Чуть больше двух недель назад. — Он толкнул дверь и указал на двухъярусные кровати внутри. — Нижняя справа, сэр.

Стены были обклеены бумажками с цветными каракулями: дым, поднимающийся из труб, птицы на непропорциональных ветках. Я присел на матрас, и грудную клетку сдавило.

— Моя пара очень любит рисовать, особенно когда она чем-то недовольна.

Четыре фигурки держались за руки, конечности росли прямо из эллиптических голов. Ни ног, ни ступней. Но все улыбались.

Я тоже улыбнулся.

— Когда наш вид в последний раз создавал произведения искусства?

— Сэр?

— Култум полон статуй и картин, но я не слышал ни об одном ветусианском художнике с тех пор, как меня собрали. — Я оглянулся через плечо. — Мне вот интересно: когда мы перестали создавать прекрасные вещи?

— Э-э… — Его губы разомкнулись и сомкнулись несколько раз, но ответа не последовало.

Я коснулся самой крупной фигуры на бумаге.

— Его семья не пострадала во время вторжения?

— На самом деле, биологический отец ребенка погиб еще до его рождения. Автокатастрофа. Мужчина на этом рисунке — пара его матери. Целитель, но… он временно помещен под стражу.

— Под стражу? — переспросил я. — Доложите причину задержания.

— Ну… — Он выпрямил спину и расставил ноги. — Он отказался отдавать ребенка, когда власти пришли забирать его в страту. Обошлось почти без насилия, но наказание…

— Ты хочешь сказать, что один из наших мужчин оказал сопротивление?

— Так точно, сэр.

Мне не понравилось то, как от этой новости скрутило внутренности, столкнув меня лицом к лицу с реальностью, о которой я раньше не задумывался. Что, если все больше и больше ветусианцев будут отказываться отдавать детей в страты? Привязываться к своим небиологическим сыновьям так же сильно, как я привязался к Габриэлю?

Потому что я скучал по Габриэлю.

Клянусь всем, кому можно молиться: прошло меньше четырех дней, а моя грудь казалась слишком тесной, чтобы вместить всю тоску по моему младенцу-сыну.

Как можно не скучать по тому, как он хватает мои пальцы своими крошечными ручонками? По тому, как он смотрит мне в глаза, когда я его кормлю? Как он тычется в мою кожу в поисках тепла?

— Это был единичный случай?

— Боюсь, что нет, сэр. — Он прикусил губу, опустив голову. — Матери ведут себя свирепо, когда мы приходим за мальчиками. Настолько, что нам пришлось перестать объявлять дату призыва, чтобы избежать эскалации. Но с женщинами справиться легко. С ветусианцами… не всегда.

Я поднялся, кости казались тяжелее, чем мгновение назад.

— Я расследую эти инциденты. А пока — будьте спокойны, я доволен чистотой комплекса и удобствами.

Он низко поклонился.

— Честь воину.

— Ибо черная ткань соткана из доблести, — ответил я, направляясь вниз к своему звездолету.

Путь назад на «Ардев-5» преследовал меня.

В кабине царила тишина, нарушаемая лишь гулом термоядерных панелей, но мой разум едва не раскололся от отголосков голоса Иден.

«Ты не умеешь любить. И я хочу, чтобы ты ушел».

Воспоминание пульсировало в висках, глаза жгло, слезы грозили вырваться наружу. Плакал ли я хоть раз в жизни? Не мог сказать определенно. Наверное, да — в детстве.

Десятки солнечных циклов Нифал учил меня вести переговоры в свою пользу.

Смехотворно.

У меня было все, чего я хотел. Все, о чем просил.

У меня была пара, ребенок, семья.

И в то же время у меня не было ничего.

Я сам вычеркнул себя из их жизней.

— Вызовите Нифала, — приказал я по связи, едва справляясь с дыханием. — Пусть придет в мою каюту, мне очень не по себе.

Как только пилот пришвартовал корабль, я поспешил к транспортному узлу и вернулся к себе. Но спальня не принесла покоя, она лишь затянула еще одну цепь на моих ребрах.

Тишина парализовала дыхание.

Меня не встречал плач, требующий бутылочки. Пудровый аромат Иден давно выветрился, будто ее и вовсе никогда не было в моей жизни.

— Здесь тихо, — заметил Нифал с отрезвляющей прямотой, внезапно возникнув за моей спиной. — И я не могу не задаться вопросом: почему ты здесь, а не со своей семьей?

Я прошел в кабинет.

— В нашем доме слишком шумно. Слишком громко. Я не могу сосредоточиться на обязанностях, когда вокруг все кричат.

Вот только Иден больше не кричала.

Моя пара онемела, раздавленная тишиной.

И сделал это я.

— Мне нездоровится. — Я тяжело опустился в кресло, потянув за воротник формы. Когда эта ткань успела стать такой тесной? — Просканируй меня и скажи, не заболел ли я. Я… я не могу дышать нормально. Возможно, земной вирус или что-то, что мы упустили.

Старик с издевательским терпением пододвинул другое кресло и сел напротив. В конце концов он извлек сканер из своих белых одежд и медленно провел им над моей грудью.

— Твои показатели отличны, как всегда.

— Это невозможно, — рыкнул я, ударив кулаком в грудь. — Я чувствую это здесь. Легкие не хотят расширяться, будто ребра перегружены… перегружены…

— Сердечной болью? — Он похлопал меня по плечу, его глаза светились старческой усталостью и жалостью. — Я не могу измерить боль, которую ты чувствуешь, ибо она принадлежит совсем иному миру. Полагаю, именно поэтому ты здесь. Один.

Я сдавил переносицу и зажмурился. Столько боли в груди. Столько криков в голове.

— Она попросила меня уйти.

— А-а. И это не то, на что ты рассчитывал? Не то, что ты… предлагал сам?

От гнева мои ноздри раздулись.

— Не смейся надо мной! Как такое могло случиться, если нам суждено быть вместе?

— Судьба — это не удобная замена трудностям, Торин. Любовь никогда не дается легко, независимо от того, предначертана она или нет. Она возносит тебя до небес и в следующий миг швыряет в бездну, ибо любовь непостоянна. Это переменчивое течение, которое захватывает нас, и мы либо плывем по нему, либо тонем.

— Что ты знаешь о любви?

Он издал печальный смешок, в котором отозвалась застарелая мука.

— Я, может, и стар, но я любил. О, как я считаю циклы до момента, когда смогу воссоединиться со своей анам гайл в загробном мире. И с тем сыном, который умер, пытаясь выбраться из нее… — Он откинулся на спинку кресла, взгляд его затуманился от боли. — Я не твой отец, Торин, но ты — самое близкое к сыну, что у меня когда-либо было.

— И когда ты отдал меня в страту, тебе было больно?

— Да, — ответил он. — Да, было. Но не так больно, как тебе. Я никогда не забуду, как ты цеплялся за мои одежды со слезами на глазах. В этом ли проблема? В том, что дети продолжают уходить в страты?

Кивок подтвердил его догадку.

Я не считал ниже своего достоинства умолять.

Не считал зазорным подчиняться приказам.

И в тот миг, когда по моей щеке скатилась одинокая слеза, я понял, что и плакать я тоже не стыжусь.

— Я не могу потерять ее, — прошептал я. — Не могу потерять их.

— И что ты собираешься с этим делать?

Я вытер щеку тыльной стороной ладони — странное ощущение.

— Когда наша Империя в последний раз создавала что-то прекрасное? Куда делось наше искусство? Скульптуры? Картины? Музыка? Мы все заимствуем у других видов.

Судорожный вздох вырвался из его груди.

— Мы потеряли все прекрасное в тот миг, когда умерла наша последняя женщина, Торин. Потеряли красоту всего нежного и заботливого. Сильного и яростного. Доброго и прощающего.

— Что я должен делать? Нам нужно пополнять численность воинов, мы не можем жертвовать их подготовкой. Как иначе я спасу эту империю от распада?