Плененная (ЛП) - Зандер Лив - Страница 47

— Срать я хотела на твои галактики! Мне важна моя семья.

— А мне нет?

Я схватил ее за плечи и рывком поднял на ноги. Она качалась в моих руках, будто в позвоночнике не осталось сил держать тело.

— Чего ты от меня хочешь? Я дал тебе все, о чем ты просила. Все! Ты хотела свободы — ты ее получила. Ты хотела ребенка-ветусианца — я дал его тебе. Я исполняю любое твое желание, но тебе все мало.

Пощечина обожгла щеку быстрее, чем я успел уклониться.

— Ты дал мне свободу выставлять себя дурой. Дал свободу верить в то, что я делаю что-то важное, в то время как я лишь принесу горе всем вокруг. Весь мир смотрел, как я рассуждаю о семье и любви, когда на деле мы предлагаем им лишь четырехлетнюю иллюзию.

Она отшатнулась от меня и привалилась к каменной столешнице, рыдания эхом разлетались от холодной поверхности, к которой она прижималась лицом.

— Думаешь, твоя мать отдала бы тебя, будь она рядом?

Я сорвался на крик:

— У меня не было матери!

— Но если бы была! — Она вскинула голову, глаза метали молнии. — Может, она не носила тебя в утробе. Не рожала. Возможно, она даже не знала о твоем существовании. Но если бы она была, Торин… хоть на секунду представь! Если бы она была рядом, неужели ты думаешь, она бы этого хотела?

Я повторил, стиснув зубы:

— У. Меня. Не. Было. Матери.

— Я так старалась, чтобы у нас все получилось, Торин, — ее голос сорвался, она захлебывалась слезами. — Пыталась принять эту новую жизнь с тобой. Даже полюбила ее. Но все это ложь.

— Значит, теперь я лжец?

Стоило мне сделать шаг к ней, как она попятилась вдоль столешницы, заставив меня замереть.

— Я сдержал каждое слово, данное тебе, и делал это с радостью. Что тебе еще нужно от меня, земная женщина?

— Я хочу, чтобы ты поступал правильно не потому, что я так сказала! — Это был пронзительный вопль, и следом мимо моего уха пролетела кружка и разбилась о стену кладовой. — Я хочу, чтобы моя планета была чем-то большим, чем бордель для ветусианцев! Хочу, чтобы ты вел себя как отец! И я не хочу быть твоей гребаной племенной кобылой!

— Ты знаешь, что никогда не была для меня ей.

Вторая кружка угодила мне прямо в висок. Боль обожгла череп, а посуда разлетелась на десятки бело-голубых осколков.

— До этого самого момента!

В качелях рядом раздался долгий, надрывный, истошный крик. Лицо Габриэля из розового стало пунцовым, пока он пытался набрать воздуха для следующего захода.

Но Иден продолжала швырять в меня все, что попадалось под руку. Кружки для безвкусного кофе. Подвесные кастрюли, в которых готовилась отвратительная еда. Тарелки, из которых я ел без единой жалобы, лишь бы ей угодить.

Мое терпение иссякло, и я начал просто смахивать летящую в меня утварь.

— Прекрати, или я сам тебя остановлю.

— И что? Закинешь меня на плечо? Вколешь успокоительное?

— Ты опасна для самой себя и пугаешь нашего сына.

Она стиснула челюсти, и последняя тарелка разлетелась вдребезги у ее ног. Она метнула взгляд на ребенка.

— Твоего сына? Ты о том, которого без проблем вышвырнешь из дома, как только он научится застегивать ширинку?

Она бросилась к нему.

Я оказался быстрее и оттолкнул ее прежде, чем она до него дотронулась.

— Это мой сын, и я запрещаю тебе брать его в таком состоянии.

— Убирайся! — пролаяла она, снова пустив в ход кулаки и изредка добавляя пинки. — Пусти меня…

— Хватит! — Я обхватил ее руками поперек груди и крепко прижал к себе, пятясь, пока она не уперлась спиной в шкафы. — Тебе нужно успокоиться, я вообще не понимаю, что на тебя нашло.

— В том-то и проблема. В твоей больной башке все это — норма.

— Пожалуйста, не говори так. — Я сглотнул, игнорируя кровоточащую рану, которую ее слова оставили в моем сердце. — Я люблю тебя.

Она уставилась на меня, широко открыв глаза, и губы ее разомкнулись так быстро, что я ожидал крика. Но она промолчала, и эта тишина была пугающей.

Иден медленно покачала головой.

— Ты не умеешь любить, Торин. Ты не знаешь, что это такое. И если ты не видишь во всем этом ничего дурного, то, возможно, ты и впрямь бракованный. Все вы.

Слова вонзились в то место внутри меня, о существовании которого я не знал до встречи с ней. Боль и ярость сдавили грудь, ребрам стало тесно.

Мои руки на ее теле смягчились, хватка превратилась в ласку. Я не обращал внимания на то, как ее дрожащее тело кричало о желании бороться. Холодными, онемевшими губами я коснулся ее шеи, осыпая поцелуями разгоряченную кожу, проходя по линии челюсти и впитывая остатки слез.

— Анам гайл, — шептал я между поцелуями. — Я люблю тебя. И Габриэля люблю. И того ребенка, что сейчас растет внутри тебя, я уже люблю. Они оба станут мостом между нашими мирами, укрепят Империю и обеспечат нам всем мир. Я обязан чтить наши традиции.

Она снова зарыдала, но слезы уже иссякли.

Наш дом превратился в оркестр из воплей, криков и стонов, и каждый звук бил по нервам, доводя меня до отчаяния. Наверное, я дал ей слишком много воли. Испортил ее своей беспрекословной преданностью.

Я ослабил хватку. Дыхание Иден успокоилось, а поведение… изменилось. Я предпринял последнюю попытку унять это безумие.

— У меня есть сердце, и оно принадлежит тебе. И ты — моя совесть.

Она усмехнулась и откинула голову назад. Глаза ее медленно открылись и посмотрели сквозь меня, будто я внезапно перестал существовать.

— Я хочу, чтобы ты ушел, Торин. Уходи и оставь меня в покое, как обещал.

Слова просочились в мои кости, словно гниль, оседая в самом мозгу и пожирая меня изнутри.

Она хотела, чтобы я ушел.

Хотела вычеркнуть меня из своей жизни.

Из нашей жизни.

— Нет, — твердо сказал я. — Ты моя, а я твой. Нам суждено быть вместе.

— Выходит, ты все-таки лжец.

— Обстоятельства изменились. — Даже в этих двух словах чувствовалось подступающее отчаяние. — Я люблю тебя и думаю, что ты тоже меня любишь. Будешь отрицать?

Горький смешок вырвался из ее горла, охрипшего от криков, сорванного рыданиями.

— Да. Я люблю тебя.

Эти слова должны были принести радость, но они лишь полоснули болью по ребрам.

Я смотрел на свою пару. Вся воля к борьбе покинула ее тело. Груда поражения у носков моих черных армейских сапог. Глаза ее потухли настолько, что она казалась свежим трупом. Куда делась та сильная женщина, которую я захватил в плен?

— Иден… — Я опустился перед ней на колени и взял на руки. Отсутствие сопротивления впрыснуло адреналин в мою кровь. — Скажи это еще раз.

— Я люблю тебя.

В ответе не было ни тени сомнения. Но почти сразу она добавила:

— И я хочу, чтобы ты ушел.

— Нет, — повторил я. И еще раз: — Нет. Ты говоришь это не всерьез.

Я прижался к ее губам, поцеловал, но ее рот остался неподвижным, холодным. Тогда я скользнул рукой под плотную ткань платья, лаская нежную плоть, которая всегда была такой теплой.

В ее глазах нашлось достаточно влаги для еще одной слезинки, скатившейся по щеке, но это было единственным признаком сопротивления. Она могла бы ударить меня. Толкнуть. Пнуть.

Но она просто сидела, обмякнув.

Позволяя мне делать с ее телом все, что угодно.

Отчаяние овладело каждой частичкой моего существа, усиленное надрывным, высоким, сверлящим мозг криком Габриэля. Иден подо мной была лишь пустой оболочкой, и сильный дух, который так манил меня, покинул ее.

Я смотрел на женщину, которую любил.

Я видел, как она кричит.

Видел, как она плачет.

Но я никогда не видел ее сломленной.

Подавленной — да, но не сломленной.

— Я останусь здесь, с тобой, — сказал я, и голос мой был таким холодным, что язык едва не примерз к небу. — Мы найдем тебе замену в агентстве. Ты не в том состоянии, чтобы работать.

Я подошел к качелям и вынул из них Габриэля, уголки его рта уже посинели от крика. Иден даже не шелохнулась. Она не смотрела, как я готовил бутылочку, расхаживая по кухне, затем кормил его.