Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 57

Меня трясет. Он не может не видеть этого, не может не знать, что я буквально вишу на волоске.

— Кем же ты хочешь быть? — спрашивает он, тихо, словно доверяет секрет. С нежностью, на которую у него нет права.

Твоей.

Вслух выходит другое.

— Как бы ты целовал меня, будь я твоей возлюбленной? Если бы мог взять меня как угодно, не сдерживаясь?

Рычание рокочет в нем. Ладонь на моем затылке сжимается, Волк медлит, грудь движется быстрее.

— К черту всё, — произносит он.

А затем властно накрывает мои губы своими.

Нет места ни мыслям, ни дыханию. Ничего не существует за пределами этого: наши губы встречаются, дождь на разгоряченной коже, то, как он вжимает пальцы в мою рубашку, чтобы рывком притянуть ближе. Будто изголодался — ненасытно. Я хочу утонуть в этом чувстве и никогда не всплывать за воздухом. Здесь нет истории. Нет будущего и сложностей. Ничего, кроме скольжения его пальцев сквозь мои мокрые волосы и трения моих бедер о его. Волк целует так, будто умирал от желания попробовать меня на вкус и теперь хочет насладиться им. Он целует так, будто, возможно, хочет оставить себе.

Целует как лжец.

— Я не должен этого делать, — выдыхает он.

— Ты и не делаешь, — задыхаюсь в его губы. — Мы просто притворяемся. Это не по-настоящему.

Какая-то сложная эмоция мелькает в его чертах. Затем он вжимается губами в мои, заставляя меня замолчать, заставляя нас обоих замолчать. Язык Волка скользит по моему, теперь уже нежнее. Исследуя. Наслаждаясь. Одна из его ладоней обхватывает затылок, бережно наклоняя голову, чтобы поцеловать глубже.

— Признайся в чем-нибудь, — выдыхаю, дрожа. Изнывая от желания. — Секрет, который ты рассказал бы ей — но никогда мне.

Пальцы крепче сжимают мои волосы.

— Когда ты не разговаривала со мной, поздними ночами я мерил шагами коридор под дверью, пытаясь придумать, как бы заставить тебя произнести хоть слово. А однажды ночью услышал сквозь дверь твои тихие вздохи. Ты старалась не шуметь, заглушала звуки, — он зарывается носом в мою шею, и шепотом договаривает: — Ты издаешь прелестнейшие стоны, когда кончаешь.

О, боги.

Вспыхивают образы всех тех мгновений, что он исцелял меня, — оставлял ноющей и жаждущей. И после его ухода я падала лицом в матрас, проскальзывала пальцами в промежность и воображала, что скачу на нем. Выкрикивала свою разрядку в подушку, думая, что он не услышит. Но Волк слышал.

Жар собирается меж бедер, когда я представляю, как он стоит за дверью и вслушивается во все эти интимные звуки. Было ли у него когда-нибудь искушение войти? Прикоснуться? Сделать все те вещи, о которых я безмолвно молила в темноте?

— Расскажи еще, — говорю я.

— Когда начинаешь трогать себя, дыхание становится дрожащим, — он целует вдоль линии челюсти, ладонь хватается за мою рубашку, проскальзывает под нее и задевает кожу живота. — Немного неровным, будто сдерживаешь его. Будто тебе не хватает воздуха. Мне было любопытно, сколько пальцев ты используешь. Начинаешь ли с одного и доходишь до двух, затем до трех, когда дыхание учащается. Сжимаешь ли простыни и воображаешь ли, что это я.

Почти произношу его имя. Эвандер. Но тогда всё стало бы настоящим. Разбило игру, вынудило бы нас столкнуться с реальностью того, кто мы есть.

Теперь он безжалостен, срывает преграды.

— Как часто? Как часто ты трахаешь свои пальцы в моей постели?

Я сглатываю.

— После того как ты исцеляешь меня, каждый раз.

Он стонет, зарываясь носом туда, где на шее бьется пульс. Знаю, Волк должен чувствовать, как бешено и рвано он колотится.

— Что бы ты сделала, если бы я постучал? Если бы вошел?

Дрожащий выдох срывается с губ.

— Я бы сказала «да».

Глаза вспыхивают жаром, и затем его рот снова на моем. Слизываю дождь с его губ. Смакую вкус. Молния прорезает небо, раскат грома теряется под ревом крови в ушах. Мы соединены в каждой пылающей точке, и я не могу думать ни о чем, кроме жара его ладоней, тела, заключающего меня в клетку, и вкуса дождя на его губах.

Меня никогда не касались так. Грубо и благоговейно, умоляюще и властно. Это безумие. Взаимно гарантированное уничтожение. Должно быть, так ощущается проклятие — желать то, что неизбежно тебя уничтожит.

Но я не могу остановиться.

— Расскажи, что бы ты со мной сделал, — говорю я. Опьяненная ощущениями и изнывающая от желания увидеть, как далеко могу зайти. — Расскажи, как бы ты взял меня, если бы принадлежала тебе.

Он застывает и отстраняется, выражение лица вдруг становится ясным и трезвым.

— Мы же просто дурачимся, да? — слова обрушиваются, как смертельный удар. — Просто играем в притворство?

Реальность просачивается обратно, заливая пламя. Что я делаю, что я делаю, что я делаю? Забыла себя. Забыла, кто мы есть.

Если тревожишься о том, чтобы разбить мне сердце, — не стоит. Я в безопасности — не отдам его тебе.

Но опасность есть. Я была нечестна, потому что куда легче изображать безразличие, чем позволить Волку понять, что он зарывается в мои уязвимые места и заставляет забыть о доспехах.

Мое выражение лица меняется, стена снова встает на старое место.

— Разумеется. Чем еще это могло бы быть?

Что-то мелькает на его лице — вспыхивает и гаснет слишком быстро, чтобы уловить.

— Не привязываться. Никаких чувств, — произносит он твердо. — Просто игра.

Напоминание проворачивается, как лезвие в ране. Он отпускает меня мягко — настолько нежно, насколько вообще способен. Я просто дура, забывшая себя.

Запираю эти беспорядочные, неуместные чувства, пока голос наконец не становится ровным.

— Уже сказала тебе, мне ничего не грозит.

Умею лгать не хуже. Между хищником и добычей не бывает нежности. Нет доброты в промежутке между клинком и смертельным ударом.

— Унеси меня обратно, — говорю я. — Может, позже что-то всплывет насчет Росин.

Молния проносится по небу, за ней следует громкий раскат грома. Волк поднимает меня на руки, но прикосновение машинально, безразлично. Дождь льет сильнее.

Мне еще никогда не было так холодно.

В тот миг, как башня проступает сквозь облака, всё тело Волка натягивается струной, руки сжимаются вокруг меня так, будто он готовится к драке.

— Дьявол, — он резко закладывает влево, крылья рассекают воздух.

— Что случилось? — пальцы впиваются в его плечи от внезапной смены направления.

Волк приземляется на одной из террас, ладони твердо ложатся мне на талию, опуская на землю.

— Оставайся внутри, пока не приду за тобой, поняла?

— Почему? Что не так?

— У нас гости, — он окидывает взглядом сады внизу, челюсть сжата. — Один из Исполнителей Алексиоса. Тот, кто не станет колебаться, прежде чем вспороть тебя.

Холодок змейкой скользит по позвоночнику, но я киваю.

— Хорошо. Не буду высовываться.

Тыльная сторона его пальцев касается моей щеки мимолетной лаской, а затем он исчезает — перемахивает через перила во вспышке золотых крыльев.

Знаю, что должна послушаться и отступить внутрь, как он приказал, но любопытство скребет под кожей, — беспокойный зуд, который невозможно игнорировать. Затаив дыхание, крадусь к перилам и заглядываю через край.

Полубогиня восседает на садовом фонтане, вытянув длинные ноги перед собой. Ее темные волосы поблескивают в угасающем солнце, струясь длинной косой по спине и перехваченные милой красной лентой. Она поднимается, когда Волк приземляется в нескольких шагах, отряхивая свободное, воздушное платье. Это воительница? Она что, принарядилась для него?

— Привет, — произносит она, обращаясь к Волку. Разумеется, голос у нее тоже милый.

— Аркадия, — приветствует он. — Прелестно выглядишь.

Хмуро гляжу вниз, на свою грязную тренировочную одежду и землю под ногтями. Он хоть раз называл меня прелестной?

Она усмехается.