Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 37

Поднимаю его, изучая тонкие мазки кисти. Художник довольно сносно запечатлел ее физическую красоту — серебристые волосы, светящуюся кожу, фиалковые радужки. Но портрету недостает напряжения — того, как она рычит и огрызается. Картина изображает фарфоровую куклу, а у меня же есть оригинал — неидеальный, дышащий, полный ярости.

— Положи, — голос за моей спиной звучит холодно и отрывисто.

— Принцесса Теодора, полагаю? — произношу любезно, всё еще рассматривая портрет. — Знаете, совсем не похоже на Вашу сестру. Слишком идеально. Слишком безупречно. При первой встрече меня поразило, каким голодным был ее взгляд. Что-то вроде загнанного зверя, всё еще притворяющегося цивилизованным. А это? — с пренебрежением щелкаю пальцем по нарисованной поверхности. — Скучно. Уныло. Вам бы сжечь его, честно говоря. Оскорбительно.

— Я сказала, положи. Или запихну его в твою гребаную глотку.

Медленно оборачиваюсь. Теодора Девалиант выглядит так, будто вот-вот вырвет мне яремную вену. Ее рыжие волосы спутаны, зеленые глаза пылают. Физическое сходство с сестрой налицо — подобие в чертах, не в цвете. Но если моя девочка горит, полная неуемной энергии и жгучей потребности, то эта холодна до глубины души. Даже манера держаться иная — туго взнузданная. Контролируемая.

Мне нравится видеть контраст, знать, что моя Девалиант — дикая.

— Разве Вас никто не учил, что угрожать богам глупо? — спрашиваю ее.

Не хами, — написала моя Девалиант в записке. Чую, сестра сделает просьбу трудновыполнимой.

— Ты не первый наглый ублюдок из Сциллари, которого я посылаю к черту. Спроси своего брата. Он уже имел такое удовольствие.

Ну конечно, Бастьену доводилось пересечься с Теодорой Девалиант при исполнении обязанностей. Любопытно, увидел ли он то же, что и я сейчас, — это полное отсутствие страха, которое было бы похвальным, не будь столь безрассудным. Треклятые Девалианты. Бросают вызов чудовищам везде, где появляются.

Она делает еще шаг.

— Ты явился злорадствовать или тебя заводит мучить скорбящие семьи?

Хм. Ставлю портрет на место и обращаю на нее свое внимание. Посмотрим, как разыграется эта партия.

— Над чем именно мне, по-Вашему, злорадствовать? Уточните.

— Ты убил мою сестру, — в ее голосе дрожь, трещина в ледяной невозмутимости. — Выследил, как зверя, и бросил истекать кровью на Дуэхавне. Одну.

На мгновение могу лишь смотреть на нее. Так вот какую сказку сплел себе Хеллевиг? Я — черносердный злодей, зарезавший их драгоценную принцессу? Они не ошибутся, но несколько несносно, что они блеют об этом, когда даже еще не видели мою подлинную работу.

— Она жила и умерла в служении Алексиосу, — продолжает Теодора. — И ее заклеймили клятвопреступницей за преступления, которых она не совершала. Что ты сделал с ее телом? — когда я лишь выгибаю бровь — потому что, честно говоря, этой Девалиант сейчас чересчур много, — она хватает меня за грудки. — Отвечай. Плевать мне на ту метку у нее на запястье, прах Бриони должен покоиться в склепе вместе с семьей. Она заслуживает публичного погребального костра.

Пытаюсь напомнить себе, что эта женщина думает, будто потеряла сестру. Если раню ее за самонадеянность, моя Девалиант никогда не даст забыть об этом. Я наслаждаюсь ее яростью, но не до такой же степени.

— Осторожнее, — говорю почти ласково. — Сегодня Вы не моя цель, но я всегда могу сделать исключение.

Ее пальцы сжимаются крепче. В этой тоже есть гнев. Ни намека на страх. Только ярость, и горе, и что-то более острое, горькое. Ненависть, возможно. Передается по крови или, может, дело в обстоятельствах.

— Если ты не…

— То что? Заплачешь? Будешь угрожать? — разжимаю ее хватку. — Вот в чем проблема этой трагической истории. Если бы я убил твою сестру, то не сработал бы так неряшливо. Казнить Девалиантов в наши дни — редкое удовольствие. Я люблю растягивать процесс. Она просто… сменила место.

— «Сменила место», — медленно повторяет другая Девалиант, переваривая мои слова. — Где она?

— В безопасном месте. И, по счастливому совпадению, в весьма недосягаемом.

Она делает медленный, судорожный вдох и смахивает влагу с глаз.

— Она у тебя?

— Она там, где сама предпочла находиться. Я согласился доставить известие.

Брови Теодоры взлетают.

— С каких это пор Волк Астерии превратился в прославленного почтового голубя на побегушках у человека?

Будь я проклят, хотел бы и сам знать.

— С тех пор, как человек, о котором идет речь, стал моим новым любимым развлечением, — огрызаюсь я. Что не так с этими девалиантовскими девицами? Почему они задают так много вопросов? — И, возможно, тебе интересно будет узнать, что ее нашли истекающей кровью на Дуэхавне. И передали под мою опеку.

Понимание вспыхивает в ее чертах, она прячет его быстро, — но недостаточно. Теодора точно знает, кто пытался убить ее сестру.

— Понятно, — только и произносит она.

Я мог бы надавить и потребовать имя. Но хочу услышать его из уст моей Девалиант.

— Хорошо, — запрыгиваю на край балкона. — И пока я играю роль почтового голубя, Вам, возможно, стоит что-то сделать с беснующейся толпой у ворот. Я отпугнул их, пока, но Алексиосу уже порядком надоели их скудные подношения. А когда Вечный теряет терпение? — бросаю холодную улыбку через плечо. — Люди обычно умирают с криком.

— Волк. Скажи ей… — она прочищает горло. — Скажи Бриони, что я люблю ее, хорошо?

Я склоняю голову. А затем падаю в открытый воздух, расправляя крылья, пока лечу к горизонту.

Снег падает на башню, пока я снижаюсь.

Приземляюсь во внутреннем дворе, — лед рушится под сапогами с приглушенным хрустом. Покрытые инеем деревья потрескивают и стонут в тишине, а вдали волны Осбуйского моря разбиваются о берег. Мои крылья укладываются на спине, когда направляюсь по садовой тропе.

И тут вижу ее: она стоит под аркой из ветвей, запрокинув голову. Бриони Девалиант владеет способностью приковывать мое внимание, не произнося ни слова.

— Знаешь, Девалиант, — говорю, приближаясь, — есть более быстрые способы умереть, чем переохлаждение. И более легкие. Если ты, конечно, добиваешься именно этого.

Она не вздрагивает от моего голоса, лишь продолжает неотрывно смотреть в затянутое тучами небо, пока снежинки оседают в ее волосах, точно корона из осколков звезд.

— Я никогда прежде не видела снегопада, — говорит она тихо и завороженно.

Такое маленькое признание, ничтожное в великой схеме вещей. Но оно выбивает воздух из моих легких, — потому что как эта женщина, движущаяся по жизни так, будто рождена покорять, могла сохранить в себе части, еще не тронутые этим миром?

— В Хеллевиге не бывает снега? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Магия, удерживающая Покров, запирает тепло внутри города. Даже при том, что мы так близко к Дуэхавну, там никогда не бывает достаточно холодно, — ее смех так горек, что посылает болезненный толчок через мою грудь. — Не то чтобы я могла уехать и увидеть его. Девалиант обязана оставаться в Хеллевиге, чтобы служить якорем для Покрова, и я была удобным выбором. Ни правящих обязанностей. Ни дипломатических миссий. Так что никогда не покидала город.

— Никогда?

— Нет, — она обхватывает себя руками. — Бывало, таращилась на горы из окна. Прижималась лицом к стеклу и воображала, каков снег на ощупь, каков на вкус. Ты не представляешь, как часто я думала пробраться на железнодорожную станцию и убежать. Жалко, да?

— Ничуть нет, — слова выходят грубее, чем намеревался.

Я представляю это дикое, свирепое создание, меряющее шагами свой вольер. Жаждущее свободы. Голодное до чувств — до чего угодно, лишь бы не ощущать это медленное удушье непрожитой жизни. Знаю, каково это — желать настолько сильно, что ощущаешь как боль. Словно крик, нарастающий в глубине горла, который ты никогда не можешь выпустить.

Мысль о Бриони Девалиант в клетке — непристойна. Она не была создана для того, чтобы сидеть на месте.