Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 33

Девалиант застывает как вкопанная. Будто может почувствовать мой взгляд и ощутить все те жестокие, грязные вещи, которые я жажду с ней сделать.

Она оборачивается в мою сторону.

— Волк. Я знаю, что ты здесь.

Молчу, обходя ее кругом, позволяя магии скользнуть по изящной линии позвоночника, затем по изгибу талии и бедер. Ее пробирает дрожь.

Наклоняюсь ближе, по-прежнему оставаясь невидимым, дыхание касается ее уха.

— Тебе нравится, что я смотрю?

Она хмурится.

— Имей смелость делать это глядя мне в лицо или оставь в покое.

С усмешкой позволяю незримости рассеяться. Взгляд Девалиант проходится по мне, оценивая голый торс и черные брюки, низко сидящие на бедрах. Чуть расправляю крылья напоказ.

Ее глаза обвиняюще уставляются в мои.

Я лишь усмехаюсь в ответ.

— Ты далеко от гостевой. Заблудилась?

— Не спится.

Жду, когда из нее хлынут все эти беспорядочные человеческие чувства. Но она сохраняет лицо невозмутимым. Маска Девалиант прочно сидит на месте.

— Ты так и не сказал, какие части башни под запретом, — добавляет она. — Не хотелось бы забрести туда, где меня не ждут.

Меня не обмануть невинным видом. Эта девица вечно ищет, какие границы можно стереть. Любой повод не подчиниться. Это у нее в крови.

— Здесь нет запертых дверей, — говорю я. — Ни запретного крыла, ни цепей, гремящих на чердаке. Я тебе не тюремщик.

— Вот как, — прежде чем успеваю ее остановить, она тянется к ручке слева от себя. — Тогда почему бы мне не начать с…

Нет.

Впечатываю ладонь в дверь, удерживая ее закрытой. Она изумленно моргает, уставившись на меня.

— Поправочка, — произношу, заталкивая вглубь все воспоминания, грозящие хлынуть наружу. Лежать, блядь, смирно. — Видишь эту обсидиановую печать? — стучу по резному символу на дереве для выразительности. — Запомни ее. Выжги в своем мозгу. Считай единственной непреложной чертой во всем этом ебнутом устройстве мира. Если когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты открываешь эту дверь — всё, Девалиант. Твоя отсрочка казни закончится, и я заставлю тебя пожелать, что не умерла на той горе.

Она фыркает.

— Это напоминает старую сказку в Вартене о наивной невесте, которой вручают ключи от замка нового мужа. Он говорит, что она может исследовать всё, что угодно, кроме той единственной особенной комнаты. Никаких объяснений, только приказ. Хочешь угадать, что она нашла, когда наконец заглянула?

— Дай-ка подумать, — оттесняю ее к двери. — Гниющие трупы? Кости всех остальных глупых девчонок, не способных следовать простым инструкциям?

— Почти. Так что в этой комнате? Останки мертвых принцесс, которые наскучили тебе?

Воспоминания начинают толкаться о шкатулку, крики отдаются эхом из давности в сотни лет.

Лежать. Блядь. Смирно.

— У каждого есть комнаты, которые держат запертыми, — говорю, возвращая внимание к ней. — Место, куда убираем самые уродливые части себя. Бьюсь об заклад, даже у идеальной принцессы есть коридоры, которые она держит заколоченными и двери, за которые не хочет никого пускать, — прижимаю ладони к стене по обе стороны от ее головы, наклоняясь ближе. — Было бы по-настоящему весело вскрыть эти замки и выкопать все те штуки, которые ты, по-твоему, прячешь. Заманчиво? Или хочешь послать меня к черту?

Гнев загорается в ее глазах. Но под ним…

Страх.

Хорошо, — думаю я. — Ты должна меня бояться.

— Штука в том, Девалиант, — продолжаю я, — что мне не нужно прятать свою суть за закрытыми дверями. Ты точно знаешь, с каким больным ублюдком имеешь дело. Насилие меня заводит. У меня встает, когда калечу людей. Я убил больше смертных, чем ты съела горячих ужинов, и сделал бы это снова не моргнув глазом. И всё же вот ты здесь, расхаживаешь в одной моей рубашке, будто хочешь, чтобы нагнул тебя и показал, как трахаются чудовища.

Ее рот чуть приоткрывается, выдох порывом слетает с губ. Но она не уступает и не отступает.

— Альтернативой было разгуливать голой, — отрезает она с таким видом, будто я совсем уж непроходимо туп.

— По мне, это не звучит как проблема. Игрушки можно одевать или раздевать, в зависимости от настроения.

Ее настроение мрачнеет всё сильнее.

— Если ты хотел голую игрушку, надо было выторговать именно ее.

— Пожалуй, стоило, — говорю с ухмылкой, залезая в карман. — Может, однажды мы пересмотрим условия твоего гардероба. Давай попробуем кое-что другое этим вечером, — вытаскиваю одно из сахарных угощений и держу между нами.

— Что это?

— Моя щедрость.

Она смотрит на сладость так, будто та может отрастить клыки.

— Докажи, что это безопасно.

— Сомневаешься в моих благих намерениях?

— С какой стати мне доверять твоим намерениям?

Справедливо.

Подношу угощение ко рту и вонзаю в него зубы. Утонченность взрывается на языке — амброзийный мед и сочные фрукты, жареные орехи и изысканный хруст съедобного сусального золота. Восхитительно.

Держа ее взгляд, медленно слизываю мед с пальца.

— Убедило?

Она глядит на мой рот.

— Полагаю, да.

Снимаю обертку с другой сладости, Девалиант пытается взять ее у меня, но я отвожу ее руку.

— Нет. Игрушки получают угощение с рук, только когда я захочу, — прижимаю сладость к ее сомкнутым губам. — Открывай ротик. Подумай дважды, прежде чем кусаться.

— Или что?

— Или укушу в ответ.

Ее глаза вспыхивают. Давай, — кажется, говорят они. — Надави на меня, пока не надавлю в ответ и не заставлю тебя истекать кровью.

— Веди себя хорошо, — бормочу я.

Ее губа кривится, будто она сдерживает оскал, но девушка наклоняется и аккуратно берет сладость зубами. Клянусь, мир замирает. Звук, что она издает, бьет прямиком в член — низкий, горловой стон, которому не место где-либо за пределами спальни.

Я сожру эту женщину целиком.

Возложу целые королевства к ногам Зефир. Осыплю трупами врагов — любым кровавым подношением, которого пожелает ее злобное сердце, — потому что Бриони Девалиант слизывает мед с моих пальцев, и я вот-вот потеряю свой проклятый рассудок.

— Так и думал, что тебе понравится, — хрипло произношу я.

Она закатывает глаза.

— Не звучи так самодовольно. Зачем ты принес их?

— Может, хотел посмотреть, что ты сделаешь с чем-то, что существует исключительно для удовольствия. Никакой цели, никакого высшего смысла. Просто… — замолкаю, когда ее язык скользит наружу, чтобы увлажнить губы. — Излишество.

— И в чем подвох? — она легонько кусает мой большой палец. — Надеешься завоевать мое доверие сахаром?

— Твое доверие для меня никчемно. Хочу смотреть, как ты распускаешься, словно роза, и знать, что я — причина этому.

— Какие высокие амбиции, — еще одно касание зубов. — Ты даже не пытаешься хитрить.

— Я был виновен в куда худших преступлениях, чем амбиции, а хитрость и тонкость — для придворных и мошенников. Для мальчишек, не знающих, как взять то, что хотят. Предпочитаю прямой подход.

— Как и я.

Быстрая, как бросок гадюки, она запускает пальцы в мои волосы и вздергивает голову назад с силой, которая меня удивляет. Боль зажигает скальп — острая и мгновенная, — странное, головокружительное веселье ворочается в груди.

Да, блядь. Вот чего я хотел.

— Скажи мне, зачем на самом деле принес это, — шипит она. — Проверка? Ловушка? В какую игру мы сейчас играем?

На мгновение всё, что я могу, — смотреть на нее: на это дикое, безрассудное создание, что видит чудовище во мне и огрызается в ответ.

— В ту же игру, какую играли с тех пор, как ты появилась здесь. Ход, контрход. Обезоружить, атаковать. Ты пускаешь кровь, я — еще больше.

Давай. Сделай мне больно. Заставь прочувствовать это.

Она отпускает меня со звуком, полным отвращения, и толкает в грудь.

— Игрушка идет спать. Наслаждайся своим мрачным самокопанием, или подкарауливанием, или чем там еще безумные боги занимаются, чтобы скоротать время.