Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 13

Стискиваю зубы с такой силой, что, клянусь, слышу хруст коренных зубов.

Идрис поворачивается к моему жениху.

— Соблаговолите соединить руки с вашей невестой?

Пальцы Маркуса смыкаются вокруг моих и сжимают чересчур крепко. Я борюсь с нарастающей паникой.

— Бриони, — произносит дядя. — Повторяй за мной…

Его слова тонут в бешеном стуке пульса, отдающемся в ушах. Ожидается, что я продекламирую все заученные слова — эту ложь — наизусть. Обеты, написанные чужой рукой, выплевываемые механически.

Теперь они все смотрят на меня. Ждут. Рассчитывают, что я буду хорошей девочкой — стоять тут, кроткая и послушная, пока меня вручают мужчине, который будет пользоваться мной, как сочтет нужным. Да и с чего бы им думать иначе? Я двадцать один год делала всё, что положено, позволяла укладывать себя на алтарь и убивать снова и снова. Никогда не сопротивлялась, не задавала вопросов. Просто терпела.

Больше нет.

Ловлю взгляд Теодоры. Сестра отвечает крохотным, почти неприметным кивком. Я киваю в ответ — наш условленный сигнал зажечь фитиль — и высвобождаю руку из хватки Маркуса.

Вдох. Выдох. Приготовиться к удару.

— Вообще-то, — объявляю я, — мне нужно кое-что сказать.

Идрис резко вскидывает голову в мою сторону.

— Бриони. Сейчас не время…

— Я выучила все свои обеты наизусть, — повышаю голос, чтобы быть услышанной сквозь нарастающий шквал сбитых с толку перешептываний. — Всё о благодарности и чести, и желании исполнить свой долг.

Обвожу взглядом толпу. Маски трескаются всё сильнее с каждой секундой, губы поджимаются, глаза сужаются, шепот крепнет. Хорошо. Пусть судачат.

— Но это было бы ложью, — продолжаю я. — Многие ли из вас радовались бы этому браку, если бы знали, кто я?

— Бриони! — пальцы Идриса жестко смыкаются на моем предплечье. — Довольно.

Вырываюсь из его хватки и сдергиваю золотой браслет — последний хлипкий щит сорван. Вскидываю запястье. Сотни глаз впиваются в клеймо, выжженное в плоти, — его линии резки и неприкрыты в садовом освещении, сияющие, точно маяк. Словно Метка призывает Исполнителя прямиком ко мне.

— Правда в том, — говорю в тишину, — что нет здесь никакой чести. Лишь принцесса, обреченная на смерть.

Никто не шевелится. Общий вдох, кажется, высасывает весь воздух из сада, — а затем поднимаются крики. Стулья скребут по каменным плитам, когда гости вскакивают на ноги. Требования ответов смешиваются с молитвами и исступленными обвинениями, а иные оборачиваются к соседям с лихорадочным шепотом. Вижу, как лицо лорда Данна становится пепельным, а леди Моретти прижимает дочь к груди, пятясь назад. Слово «клятвопреступница» рябью пробегает по саду.

— Она отмечена!

— Император допустил это?

— …обрекла нас всех…

Маркус отшатывается от меня так резко, будто я выставила против него клинок.

— Ты… Позволила мне касаться тебя. Ты…

Он плюет на землю между нами.

Едва не смеюсь. Пять минут назад он планировал куда больше, чем касания, но вот и всей супружеской преданности конец.

Хватка Идриса возвращается, пальцы впиваются достаточно сильно, чтобы оставить синяки.

— Думаешь, это забавно? — он рывком подает меня вперед, а потом обрушивается на Теодору. — А ты… Знаю, ты заварила эту кашу. Обстоятельно обсудим твое участие.

Он стаскивает меня с алтаря. Не сопротивляюсь, пока дядя волочет меня через сад во дворец. Что еще спасать? Метка на запястье сделала то, что я хотела, — разрушила любые шансы на брак.

Я сожгла всё дотла.

Идрис распахивает дверь в опочивальню и вталкивает меня внутрь.

— Я разберу тот завал, что ты оставила. Завтра мы отправимся в храм. Там мне помогут решить, что с тобой делать, — его рот кривится. — И огромное спасибо, Бриони, черти тебя дери.

Дверь с грохотом захлопывается за его спиной.

Прикосновение лезвия прижатого к горлу, заставляет меня резко очнуться.

Пока пытаюсь осмыслить вторжение, незнакомые губы касаются уха. Затем раздается шепот:

— Пришло время незабываемой смерти, Девалиант.

Прошло два года с тех пор, как я слышала этот голос в последний раз, но узнала бы его где угодно.

Открываю глаза и вижу, что Волк пристально смотрит на меня. Его радужки светятся, переливаясь из золотого в бронзовый и медный, с едва заметной синевой, напоминающей сердцевину пламени. Прекрасные золотые крылья веером раскрываются за его спиной, когда бог наклоняется ближе, а пряди темных волос падают на лоб.

— Волк, — тихо приветствую его.

Какая-то часть меня… почти смирилась. Если и есть урок, который усваивает каждый Девалиант, так это то, что умираем мы скверно. Всегда. Потому-то я и заключила с ним ту сделку — чтобы выбрать собственную смерть, пока еще нахожусь в своем уме и способна это ценить.

— Девалиант, — отзывается он. Волк закусывает нижнюю губу и медленно отпускает ее в жестокой, глумливой ухмылке. — Слышал, ты была дрянной девчонкой.

Он наслаждается моим смятением. Смакует то, что его проклятый кинжал буквально на волосок от того, чтобы вспороть меня.

— Жаль, что не была хуже, — отвечаю. — Думаю, ты знаешь, что я этого не заслужила.

— Алексиосу плевать, что ты там, по-твоему, заслужила. И, откровенно говоря, мне тоже.

Верно. Когда богов вообще заботила справедливость?

Он чуть подает клинок вперед — не рассекая кожу, но прижимает ощутимо плотнее. Заставляя почувствовать сталь.

— Ты, кажется, полон рвения, — произношу, подавляя желание отдернуться. — Мне следует быть польщенной?

— Польщенной. Удостоенной. Возможно, даже в ужасе, если в тебе есть хоть капля разума, — его ухмылка становится шире, пока он разглядывает меня, бормоча себе под нос: — Ну, как бы нам скоротать время перед тем, как я убью тебя?

Представляю, как, должно быть, выгляжу в его глазах. Взъерошенная и уязвимая, спутанные волосы разметались по простыням. Ночная рубашка сползла с одного плеча, обнажая бледную кожу. Держу пари, для художника Смерти не найти более прелестного холста.

— Не в настроении коротать с тобой время, — холодно говорю я.

Он издает пренебрежительный звук, словно мое мнение не занимает никакого места в перечне его соображений. Затем внимание Волка падает на мое горло, и его лицо каменеет. Из моей груди вырывается вздох, когда кончики пальцев обводят…

Шрам. Он заметил мой шрам.

— Кто-то пытался украсть твою смерть у меня, — его голос теперь глубже, удар обжигающей силы опаляет воздух.

Полагаю, не стоит удивляться его гневу. Он ведь сказал, что жаждет упечь еще одну Девалиант в Пустоту навечно, и тот, кто оставил мне шрам, почти преуспел в этом прежде, чем Волку выпал шанс.

— Год назад, — говорю, заталкивая воспоминание поглубже. — Очевидно, он потерпел неудачу. Я хочу…

Резко вдыхаю, когда он склоняет голову и ведет носом по изгибу моей шеи. Чтобы… обнюхать? Еще сильнее выбить из равновесия? Меня вдруг окутывает аромат мыла, цитрусов и хвои. Его аромат.

— Хочу напомнить тебе о наших условиях, — заканчиваю я, задыхаясь.

— Непрерывный зрительный контакт, пока будешь умирать, — его дыхание обжигает кожу.

Естественно, в первую очередь он вспомнил собственное безумное требование.

— Это было твое условие, Волк. Не мое.

— Тогда освежи мою память, — губы задевают шрам, и у меня возникает чувство, что он играет со мной. Перебрасывает между лап, прежде чем разодрать. — Представь, что я легко отвлекаюсь.

— Никакого обезглавливания. Никакого свежевания. Никакого потрошения, — он издает утробный звук, когда я впиваюсь ногтями в его руку. Вскидываю подбородок, прижимаясь к острию клинка. Если и умру этой ночью, то не стану кричать. У меня есть какое-никакое достоинство. — Ты обещал, что притворишься, будто относишься ко мне как к равной.