Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 104

— Могу поспорить, ты от этого тащишься, — говорит она. — После Олдгейта.

Не обвинение. Она излагает это прямо, почти с любопытством, будто ей и вправду интересно, что движет чудовищем.

Не удостаиваю Теодору ответом. Просто проскальзываю пальцами под край ошейника, чтобы нащупать защелку, шарнир, стык — что можно заставить открыться, дабы покончить с этим. Никогда больше не выйду без перчаток.

Тыльная сторона костяшек задевает ее кожу — обжигающе горячую, пульс скачет беспорядочно, — каждая мышца в моем теле каменеет, отвергая контакт. Прикосновения к другим вызывают желание содрать с себя кожу заживо. Это вытаскивает наружу слишком многое из того, что предпочел бы оставить погребенным: шлепки плоти о плоть, все эти тянущиеся руки — прелюдию к иному роду смерти.

Грубые ладони, скользящие по моей коже. Укус оков. То, как они смеялись, пока…

Нет. Сосредоточиться на настоящем. На задаче. Разбить на части: найти механизм, сломать замок, снять ошейник. Просто. Рационально. Безопасно.

— Ты дрожишь, — тихо говорит Теодора.

— Заткнись.

Мои тени просачиваются в механизм, и замок рассыпается. Ошейник падает на пол с глухим лязгом.

Отдергиваю руки в тот же миг, как всё сделано, подавляя желание вытереть ладони о штаны. Позже омою их обжигающей водой и мылом. Сейчас же довольствуюсь тем, что сгибаю и разгибаю пальцы, пока ощущение прикосновения не угаснет.

— Смерть такого актива была бы… неудобна, — говорю я. — Не позволяй этому случиться снова.

Теодора потирает следы на горле.

— Я не твой актив.

— Ты последний Якорь, удерживающий Покров. Это делает тебя таковым, — поднимаю ошейник и осматриваю его.

Турпорийская сталь с магией, вплавленной в металл.

Подавляю тихое проклятие. Даже теперь мои украденные перья подвергают царство опасности. Всякий раз, когда человек поглощает эти части меня, он временно получает способность создавать сталь. Триста лет назад это дало людям поток нового оружия против нас. И вот оно снова здесь. Всё еще преследует меня.

— Что это? — спрашивает она, наблюдая за мной. — Ты узнаешь его?

Слишком наблюдательная, эта женщина.

— Нет, — технически верно. Не знаю значения именно этой конфигурации рун и оберегов. Но скоро узнаю. Засовываю остатки ошейника в пальто. — Их имена?

— Я пропустила представления, пока они надевали на меня ошейник, — она выпрямляется, пошатываясь. Медные волосы распущены, обрамляя тонкие черты лица. — Какая тебе разница?

Ее рука продолжает потирать истерзанное горло. Отслеживаю это движение с хищным вниманием, глядя на карту вен, близких к поверхности, отчетливо видимых под кожей в синяках. Ночная рубашка разорвана, плечо обнажено — легкий доступ. Я мог бы прижаться ртом. Протащить языком по трепещущему пульсу, погрузить зубы и укусить…

Вырываю эту мысль прежде, чем она успевает полностью оформиться, и заталкиваю в ту гнилую ментальную клоаку, из которой она выползла, — пусть сгниет вместе с остальными нежеланными побуждениями. Я могу признать влечение, похоть, низменные импульсы. Каталогизировать симптомы. Убрать их в архив как исчисляемые переменные в уравнении, которое никогда не стану решать. Несущественно в общей схеме вещей.

Теодора Девалиант красива так же, как красивы природные катастрофы, — вся эта притягательная разрушительность — ловушка для неосторожных или надменных. Но прелесть Девалиант — всего лишь обман зрения. Отвлекающий маневр, призванный увести внимание от того места, куда вот-вот вонзится нож.

Вытаскиваю кинжал из трупа, коченеющего у моих ног, и очищаю лезвие о пальто.

— Алексиос захочет получить подробности о твоей некомпетентной охране. Время реагирования — три минуты двадцать секунд после того, как ты закричала, — бросаю на нее взгляд. — Неприемлемо.

Ее глаза сужаются.

— Твой безумный брат выпотрошил каждого мало-мальски компетентного стражника, когда устроил свой кровавый загул по моему дворцу. Так что извини, если моя нынешняя охрана не соответствует строгим стандартам любимого мясника Алексиоса.

Гребаный Эвандер. Временами убежден, что звезды вплели идиотию в саму ткань его души. Самоконтроль моего брата имеет прочность мокрой бумаги. Оставить императрицу без защиты, потому что он не смог удержать свой член в штанах рядом с ее сестрой? Даже для него это впечатляюще глупо.

Напряжение пульсирует в голове. Такими темпами я заработаю аневризму. А может даже несколько.

— Найми новых стражников, — убираю оружие в ножны. — Больше и лучше обученных. Или Алексиос использует лазейку в Соглашениях и приставит кого-то нянчить тебя.

Теодора сверлит меня взглядом.

— Алексиосу не нужно ничего использовать. Соглашения гласят, что он не может вмешиваться в мою жизнь или править силой, так что я позволю его страже охранять меня, пока не заменю своих. А теперь, — ее рука опускается с горла, — скажи, почему ты крадешься по моему дворцу посреди ночи.

— Возвращаю свою собственность. У твоей сестры были мои ножи, и я хочу их обратно.

Краска отливает от ее лица.

— Скажи, что она в порядке.

Не утруждаю себя ни подтверждением, ни опровержением. Судьба Бриони Девалиант всецело зависит от капризов полубезумного божественного властелина и брата, чей самоконтроль всегда был скорее декоративным, чем функциональным. Девушка выглядела неважно, когда я видел ее в последний раз. Заверения были бы преждевременными в лучшем случае.

— Несущественно, — говорю я. — Хочу свое оружие, сейчас.

Мышца на ее челюсти дергается. На мгновение я убежден, что она бросится на меня в обреченной вспышке неповиновения. Почти хочу этого.

— И это всё? Ты вломился за какими-то ножами? — ее голос повышается с каждым словом. — Кому какое дело, в каком они мире?

Меня так и тянет залезть в запертый ящик ее разума и сжимать, пока что-нибудь не лопнет. За сто десять тысяч лет я ни разу не встречал человека, способного закрыться от меня. Тот факт, что она на это способна, начинает бесить. Я не из тех, кто отступает перед брошенным вызовом, предпочитаю вцепиться зубами, и держать, пока оно не перестанет извиваться.

— Следи за собой, — говорю я. — Не играю в игры, а ты истощаешь мое терпение. Любой клинок, выкованный из турпорийской стали, по праву мой.

Понимание вспыхивает в ее выражении.

— Понятно.

Как много она знает? Что еще прячет за этими стенами?

Надавливаю на ее ментальные барьеры в поисках трещин. Мест, куда могу проскользнуть и взять то, что хочу.

— Убирайся из моей головы, Клинок, — ее голос мягок, но разум поднимается мне навстречу, отражая вторжение жесткой пощечиной. — Пока не заставила тебя пожалеть об этом.

Я моргаю.

— Как ты это делаешь?

Ты не должна быть способна на это. Никто не может этого делать.

Взламывать разумы — это моя суть.

— Твой разум ощущается неправильным, — она встречает мой взгляд, не дрогнув. Меньшее существо уже давно бы сломалось. — Он не уживается с моим. Что с ним случилось?

Под моей кожей начинается зуд. Ее запах заполняет голову, неизбежный мускус человека. Он покрывает язык, пока не начинаю давиться им, пока желчь не подступает к горлу, а пальцы не подергиваются от потребности впиться в плоть и рвать…

— Ножи, — резко говорю я.

Зуд распространяется. И у меня возникает внезапная, ужасающая уверенность, что она видит меня насквозь. До самого гнилого ядра, до пустого места, где должно быть мое сердце, до всех грязных воспоминаний, которые держу под замком.

Теодора не отводит взгляд.

— Идем со мной, — говорит она холодно и отрывисто.

Пристраиваюсь на точно рассчитанном расстоянии позади нее: достаточно близко, чтобы вмешаться, если она споткнется, но достаточно далеко, чтобы избежать даже намека на заботливое порхание. Пока мы идем, анализирую переменные: расположение стражи (неадекватное), возможные точки засады (многочисленные), структурные слабости (смехотворные). И Теодору. Новоиспеченную императрицу и единственный оставшийся Якорь, что оставляет оба мира уязвимыми для любого, кто захочет увидеть падение завесы и разжигание новой войны.