Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 100

Пауза.

Живописно, — мягко произносит Бастьен. — Наручи останутся, но я отстегну тебя от стены. Сможешь поиграть в сиделку в своей комнате, где тепло. Соглашайся или отказывайся.

Резко выдыхаю через нос. Каждый инстинкт вопит давить дальше, бить по замерзшей апатии Бастьена, пока она не треснет. Но у меня нет времени бороться с ним, — губы Бриони синеют.

Ладно, — рычу по связи. — Тащи свою задницу сюда.

— Просто продолжай дышать для меня, еще немного, — целую Бриони в висок. — Сможешь сделать это?

Тонкая нить согласия дрейфует сквозь связь — больше ощущение, чем слова, — но я принимаю это.

Считаю секунды. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать…

Раздаются шаги Бастьена, и вот он заполняет дверной проем камеры, обсидиановые глаза безразлично пробегают по Бриони. Практически слышу пощелкивание этого острого как бритва рассудка, когда он перебирает ее шансы, словно на счетах.

— Вероятность того, что она переживет эту ночь, ничтожна, — говорит он. Холодный, безразличный. — Десять процентов, не больше.

Я люблю своего брата. Правда люблю. Но иногда я его, блядь, ненавижу.

— Тогда шевели задом, — резко говорю.

Он входит в камеру, руки смыкаются на цепях, приковывающих меня к стене. Бирюзовые искры танцуют по металлу, древние чары борются против его команды. С визгливым скрежетом они наконец лопаются, и оковы падают.

Толкаю себя на ноги и подхватываю Бриони к груди. Ее рваный вздох перетирает еще несколько нитей моего распускающегося контроля. Она всегда была такой маленькой? Такой хрупкой?

Бастьен ведет нас прочь из подземелий. Я отсекаю всё — роскошь дворца, придворных, с любопытством глядящих на нас, напоминание об их запахах по всей моей Избранной. Заслоняю Бриони от любопытных глаз своими крыльями, пока мы поднимаемся на верхние уровни.

К тому времени как мы достигаем комнат, моя хватка на нашей связи — единственное, что стоит между ней и Пустотой. Вливаю магию в эту связь и борюсь с оковами с каждым проклятым шагом.

Бастьен рывком распахивает двери покоев и отходит в сторону, пропуская меня. Направляюсь прямо к массивной кровати и устраиваюсь у изголовья, стараясь не трясти Бриони слишком сильно, пока прижимаю ее к своей груди.

Мучительный стон вырывается из груди.

— Ш-ш-ш. Я знаю. Знаю, это больно, — покачиваю нас обоих, посылая импульс за импульсом силы в нее, сращивая худшее из внутренних кровотечений. — Ты со мной. Просто дыши для меня.

Бросаю взгляд на Бастьена. Он привалился к дверному косяку, скучающий и безучастный, как мраморная статуя.

Пульсом силы он создает новую цепь.

— Не сопротивляйся, — его тени вьются сквозь звенья, выковывая магию, что будет сдерживать меня. — Будет мерзко, если придется вставить тебе кляп, но поверь, я сделаю это, если будет нужно.

Встречаю пустотно-черный взгляд и киваю.

Он обматывает цепи вокруг моих предплечий и закрепляет их к изголовью. Металл впивается в кожу, пульсируя магией, но я лишь заталкиваю вглубь болезненный выдох. Бриони издает тихий, раненый звук, и внезапно, переплавить свой дискомфорт, отодвинуть его в какой-то далекий угол сознания — становится проще всего на свете.

— Ты отдал ей мои кинжалы, — произносит Бастьен. Слышу обвинение — рябь в замерзшем море апатии. — У нее хватило наглости попросить меня вернуть их.

Проталкиваю еще один исцеляющий импульс в тело Избранной, прежде чем ответить.

— Она выиграла их честно. Ну, почти все. Один был подарком.

Воздух густеет, и тени вздуваются по краям комнаты, как сгущающийся дым. Давление силы брата ползет по моей коже и зарывается — глубоко, всепоглащающе.

Не обращаю внимания на это. Столетия воздействия выработали терпимость к уникальной марке брутальности Бастьена.

— В следующий раз, когда тебе вздумается обменивать нашу историю на кусок задницы, — произносит он так тихо, что это было бы легко принять за нежность, если бы я не видел ярость, кипящую в черном взоре, — оставь мое оружие в стороне.

Затем он дергает цепи резким рывком, и звенья натягиваются до предела. Руки выворачивает над головой, спина врезается в изголовье. Я издаю сдавленное шипение.

У кого-то другого это сошло бы за приступ ярости. Для Бастьена же — верх обиды, на которую он способен.

Моя Избранная шевелится. Успокаиваю ее еще одним осторожным потоком силы, скрипя зубами из-за скручивающих наручей, туго затянутых вокруг магических резервов.

От перенапряжения кружится голова. Серая дымка заволакивает всё вокруг.

— Бриони чуть не умерла ради меня сегодня, — говорю, когда зрение, наконец возвращается. — Я бы сказал, она заслуживает нескольких клинков.

Смотрю вниз на Бриони и считаю ее затрудненные вздохи. Позволяю себе три удара сердца ослепительной ярости — три удара сердца, чтобы представить, как сжимаю череп Алексиоса между ладоней.

Затем запираю это чувство. Сосредотачиваясь мыслями на тяжести моей Избранной — сломленной, но дышащей — у меня на коленях.

— Если достану оружие Девалиант, — говорит Бастьен, — это не значит, что одобряю ее и тебя.

Из меня вырывается смех.

— Будь я проклят, но жду не дождусь, когда кто-нибудь явится и взломает ту замерзшую пустошь, что ты зовешь сердцем. Буду наслаждаться каждой секундой, наблюдая, как ты слетаешь с катушек.

Бастьен не моргает, но температура падает еще на десять градусов.

— Маловероятно. Но с учетом бесконечной временной шкалы, полагаю, всё возможно, — он поворачивается к двери. — Постарайся не задохнуться своей самоуверенностью до того, как она закончит приносить себя в жертву ради тебя.

— Ей нужна новая одежда, — окликаю его вслед. — Дай знать слугам.

— Наслаждайся тем, что прикован к кровати.

— И я тебя люблю.

Дверь с мягким щелчком закрывается.

В тишине остается лишь скрежет дыхания Бриони, бой ее сердца напротив моего. Боль искривляет ее рот. Отмечаю каждое ее движение, каждый наполовину приглушенный всхлип и кормлю ее жалкими остатками своей магии осторожными, размеренными импульсами. Сращивая расщепленные места, успокаивая раны.

Исцеление — это деликатная работа. У меня едва было время освоить в статусе Вечного до того, как началась война, но мне всегда было трудно, — это сложный процесс. Баланс использования силы, чтобы лечить и успокаивать, а не рвать и жечь. Это кажется неуклюжим, — язык нежности. Слоги странны после стольких столетий бойни.

Но я выучил этот язык для нее.

Когда ресницы Бриони наконец трепещут, открываясь, с облегчением откидываюсь на изголовье.

— Вот и ты. Уж было подумал, что потерял тебя.

— Ты знаешь, я слишком упряма, чтобы умирать, — ее голос звучит садняще, так что проталкиваю немного силы в голосовые связки, чтобы унять боль.

— Одно из твоих лучших качеств, — говорю ей.

Она долго молчит.

— Эвандер?

— М-хм?

— Ты можешь… можешь использовать более глубокое исцеление для остального? То, которое приятно. Хочу ощутить так, как раньше, как и должно быть.

В этой просьбе невыносимая уязвимость. Такое доверие — сложить с себя доспехи, когда она слабее всего. Сколькими способами можно разрушить бога? Вырвать все гниющие внутренности, вычерпать зловонные комья злобы и заполнить пустоту мягкостью и грацией.

Какая опасная вещь — вручить Волку нож и верить, что он не порежет. Что он будет чинить, а не калечить.

— Хорошо, — говорю ей. — Прижмись ко мне, раз уж не могу трогать тебя руками. Сначала ты поможешь мне снять рубашку, хорошо? Чем больше контакта кожи у нас будет, тем легче пойдет.

Бриони устраивается удобнее на моих коленях и тянется к застежкам между моих крыльев, быстро расправляясь с ними. Ладони чертят карту кожи, которую она открывает. Проходятся по моему прессу, грудным мышцам — с нарочитой медлительностью, граничащей с благоговением.