Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 57

Он вышел и тихо закрыл за собой дверь. В кабинете повисла тишина.

Анна стояла неподвижно. Её кулаки были стиснуты до сих пор.

Волконский слез с подоконника и положил вилку на стол.

— Ну, — сказал он негромко. — Это было красиво.

— Заткнись, Демьян, — сказала Анна, не поворачиваясь.

Лоренцо поднялся от камина.

— Я пойду, — сказал он тихо. — Мне завтра рано вставать.

Он вышел. За ним — Волконский, который в дверях обернулся, посмотрел на Всеволода задумчивым взглядом и тоже исчез.

Анна стояла посреди пустеющего кабинета и думала о чем-то своём.

— Иди, — сказал Всеволод.

Анна вздрогнула, будто забыла, что он здесь и повернулась к нему. В её глазах стояла обида на весь мир.

— Государь, я…

— Иди, Анна, — повторил он мягче. — Отдыхай. Завтра черёд Лоренцо. Тебе нужна холодная голова, а не истерика. Мы ещё не проиграли.

Она стиснула зубы, поклонилась и вышла. Дверь закрылась.

В кабинете остались двое — Всеволод и Оболенский.

Огонь в камине догорал. Последнее полено просело, развалилось надвое, и угли затлели красным.

Оболенский стоял у окна и ждал, заложив руки за спину, и его отражение в тёмном стекле было похоже на тень.

Всеволод молчал ещё минуту. Бок ныл. Рана грызла ребро с привычной тупой злостью, и князь привычно не показывал этого.

— Дмитрий, — сказал Всеволод.

Оболенский повернулся от окна.

— Государь.

— Сядь.

Оболенский сел напротив. Он двигался бесшумно, как всегда, и сел так, что свет камина падал на князя, а его лицо оставалось в тени. Привычка, от которой он не мог избавиться даже среди своих.

— Что ты видел сегодня? — спросил Всеволод.

Оболенский помолчал. Он понимал, что вопрос не про турнир.

— Толпу, — сказал он. — Видел толпу, которая кричала имя трактирщика, как кричат имя государя.

— Дальше.

— Видел, как мальчишка крикнул ему «папка», и три яруса чуть не рухнули от рёва. Видел лица. На верхних рядах, у простого люда. Они смотрели на Веверина так, как должны смотреть на вас, государь.

Всеволод кивнул.

— Тарелки, — сказал он. — Все думают, что дело в тарелках. Кто вкуснее приготовит, тот и победил. Тарелки — это ерунда, Дмитрий.

— Знаю.

— Он выигрывает расположение людей. Каждый этап — это представление. Мальчишка считает сердцем, повар плачет на коленях, толпа ревёт, Наташа Воронцова орёт в свой рупор. Через неделю это будут пересказывать в каждом кабаке от Севера до Юга. Через месяц — петь. Через год трактирщик из Слободки станет народным героем, а я — тираном, который пытался его раздавить.

Оболенский молчал. Он не спорил, потому что спорить было не о чем.

— Жан прав, — сказал Всеволод тихо, и это признание далось ему тяжело. — Его любят, а меня боятся. Если я проиграю турнир, страх не удержит. Они посмотрят на рыжего повара и подумают — а зачем нам князь, если повар и накормит, и защитит, и развеселит? Тем более тут же и глава гостиной сотни, и Патриарх, которые могут править вместо князя.

Угли в камине просели. По стене метнулась тень.

— Скоро выйдет Лоренцо, — сказал Оболенский. — Будем думать как перевернуть в свою пользу?

— Будем, но его этап трогать не будем, — Всеволод покачал головой. — Лоренцо — фанатик. Он проиграет или победит сам, по-честному. Да и времени на подготовку нет, всё на виду.

— Тогда на этапе когда будут Дары Воды. Бой против портового мальчишки.

— Макар, — сказал Всеволод.

— Макар, — подтвердил Оболенский.

Они посмотрели друг на друга. В кабинете было тихо, только угли потрескивали. Два человека, которые понимали друг друга без лишних слов, потому что служили одному делу достаточно долго, чтобы научиться читать по глазам.

— Ты понимаешь, что я прошу, — сказал Всеволод.

Оболенский молчал дольше, чем следовало бы человеку, который выполняет приказы без колебаний.

— Понимаю, — сказал он наконец.

— И?

— И мне это не нравится, государь.

Всеволод усмехнулся одним уголком рта.

— Мне тоже, Дмитрий. Мне тоже. Но мальчишка загнал нас в угол. Если мы проиграем турнир по-честному, мы проиграем не пять районов города. Мы проиграем Север, а я Север отдавать не намерен. Ни повару, ни Церкви, ни купеческому совету.

Оболенский сцепил руки перед собой.

— Что конкретно делаем? — спросил он.

— Этап «Дары Воды». Нужно сделать так, чтобы Макар не смог выиграть и проиграл так, чтобы Слободка ахнула, а рыжий понял, что против меня не тарелками воюют.

— Волконский выступает на этом этапе. Он сильный мастер.

— Одного Волконского мало. Да и не надёжен он. Мне нужна гарантия победы. Мне нужно, чтобы мальчишка проиграл не потому, что готовит хуже, а потому что у него не останется шансов. Подумай, как это сделать.

Оболенский поднял глаза. Во взгляде сквозило сомнение, чего Всеволод не видел у своего верного пса почти никогда.

— Государь, — сказал он ровно. — Если это вскроется…

— Не вскроется, — перебил Всеволод. — Потому что ты — лучший в своём деле. Именно поэтому я прошу тебя, а не кого-то другого.

Он встал. Бок дёрнулся болью, и князь привычно не дрогнул. Подошёл к камину и посмотрел на догорающие угли.

— Придумай что-нибудь элегантное. Такое, чтобы даже если кто-то заподозрит — доказать было невозможно.

Оболенский встал.

— Будет сделано, государь.

Он поклонился и пошёл к двери. У порога остановился.

— Государь.

— Что?

— Жан-Батист был прав ещё в одном. Веверин нас сожрёт. Не потому что он лучше готовит, а потому что он верит в то, что делает. А мы — нет.

Всеволод не обернулся. Он стоял и смотрел на угли, которые тихо мерцали в темноте.

— Когда человек верит, — сказал князь, — у него появляются слабые места. Вера делает предсказуемым, а предсказуемого можно бить. Иди, Дмитрий. У нас мало времени.

Оболенский вышел. Дверь за ним закрылась без звука.

Всеволод стоял у камина. За окном ночной город шумел далёким, праздничным гулом. Ярмарка не спала, люди пили за Гришкину победу, за рыжего повара, за Слободку, за то тёплое и живое, к чему князь не мог прикоснуться.

Он вернулся в кресло, откинулся вполоборота, как привык, и закрыл глаза. Скоро Оболенский придумает план и Мальчишка с рыбой проиграет так, что Слободка вздрогнет. Рыжий повар поймёт, что идёт война, а не честный турнир, а на войне побеждает не тот, кого любят, а тот, у кого длиннее руки.

Всеволод знал это лучше, чем кто-либо.

Глава 23

Печь выкатили из сарая на рассвете, и она оказалась тяжелее, чем я помнил.

Каменный купол на железной раме, рама на усиленной деревянной платформе, платформа на четырёх больших колёсах, которые Сидор обил железными ободьями, чтобы не рассыпались на брусчатке. Мы с Матвеем, Макаром и двумя парнями от Угрюмого впряглись в канаты и потащили.

Колёса загрохотали по камню. Звук прокатился по утренней Слободке, как гром.

— Левее! — крикнул Тимка. Он шёл рядом с печью, положив ладонь на купол, и чувствовал каждую кочку, как будто камни тряслись в его собственном животе. — Левее, ребята, там яма! Если колесо просядет — кладка треснет!

— Тимка, — прохрипел Матвей, налегая на канат, — если ты ещё раз скажешь «левее», я тебя в эту печь засуну.

— Вместо дров? — Тимка присел, заглянул под платформу и проверил ось. — Не влезу. Я проверял.

— Ты проверял, влезешь ли в собственную печь? — спросил я.

— На всякий случай. Мало ли.

Макар тащил молча, вцепившись в канат обеими руками. Лицо у него было такое, будто он шёл не печь катить, а на войну. Впрочем, Макар всегда так выглядел. Угрюмовские ребята пыхтели и потели, но тянули исправно.

Слободка просыпалась вокруг нас. Из окон высовывались заспанные лица, кто-то орал пожелания победы, а бабка на углу перекрестилась, увидев нашу процессию, и пробормотала что-то про конец света.

— Это не конец света, бабушка, — крикнул ей Тимка на ходу. — Это начало!