Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 45

— Идёт, — сказал он. — Шесть дней, верно?

— Шесть.

— Я буду готов.

Он протянул мне руку и я пожал её. Рукопожатие было крепким. За шёлковым халатом и капризами прячется человек, который привык отвечать за свои слова.

— А теперь, — Лоран откинулся в кресле и скрестил руки, — будьте добры, объясните мне, каким образом повар из северной Слободки говорит на языке Западной Короны лучше, чем половина нашего двора.

— Не буду, — сказал я с улыбкой.

— Не будете?

— Не буду. У каждого повара есть секретный ингредиент, мсье Лоран. Мой — вам знать необязательно.

Лоран смотрел на меня, и его тонкие губы дрогнули.

— Мне начинает нравиться этот турнир, — сказал он.

В этот момент вперёд протиснулся Гришка. Он протиснулся мимо Наташи, которая стояла с открытым ртом и, кажется, забыла, как его закрывать, и встал перед креслом Лорана, протягивая свою миску.

— Вот, — сказал Гришка деловито. — Мраморные яйца. Я их сам сделал. Попробуйте, пока не остыли.

Лоран опустил глаза на шестилетнего пацана в белоснежном кителе, который протягивал ему миску с видом человека, для которого отказ просто не существует как понятие.

— Это… что? — спросил он.

— Яйца, — повторил Гришка терпеливо. — Варёные всмятку, маринованные в грибах и чабреце. Вы такого не ели, я точно знаю, потому что так делаю только я.

Лоран посмотрел на меня. Я пожал плечами — мол, я тут ни при чём, у мальчишки своя голова.

Заморский аристократ брезгливо взял яйцо двумя пальцами. Очистил. Разрезал пополам маленьким ножиком. Посмотрел на тёмную паутину по белку и янтарный текучий желток. Понюхал. Положил половинку в рот.

И замер.

Я наблюдал за его лицом и видел каждую стадию. Недоверие. Удивление. Пауза. И наконец — то самое выражение, ради которого Гришка таскал свои яйца по всему городу. Глаза Лорана чуть расширились, его жевание замедлилось, и на лице проступило нечто похожее на уважение.

Он доел половинку и посмотрел на Гришу.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Шесть, — ответил Гришка.

Лоран перевёл взгляд на меня.

— Шесть лет, — повторил он по-своему, тихо, себе под нос. — Six ans. Et il cuisine comme ça. (Шесть лет. И он так готовит.)

Он съел вторую половинку, аккуратно вытер пальцы шёлковым платком и посмотрел на меня с выражением, в котором от прежнего снобизма осталось процентов десять, а остальные девяносто заняло то самое любопытство, ради которого он, видимо, и приехал на край света.

— Шесть дней, мсье Александр, — сказал он. — Не разочаруйте меня.

— Не разочарую, мсье Лоран.

Мы вышли из «Серебряного Тетерева» на залитую весенним солнцем улицу, и я успел сделать ровно три шага, прежде чем Наташа схватила меня за рукав и развернула к себе.

— Александр!!! — она почти кричала, и глаза у неё были размером с чайные блюдца. — Ты говоришь на языке Западной Короны⁈ Откуда⁈ Как⁈ Ты там жил⁈ Ты там учился⁈ Почему ты молчал⁈

Я посмотрел на неё, потом на Матвея, который стоял рядом и смотрел на меня с выражением человека, который думал, что знает своего друга, а оказалось — не совсем. Потом на Варю, которая молчала и ждала ответа.

Гриша единственный, кого ситуация не удивила.

— Александр всегда всё знает, — объяснил он Наташе. — Ты просто привыкнешь.

Я улыбнулся и пошёл дальше по улице, не ответив ни на один вопрос. За спиной Наташа тормошила Матвея — «ты знал⁈» — а тот отвечал своим тихим спокойным голосом — «нет, не знал» — и от этого Наташа заводилась ещё сильнее.

Варя шла рядом со мной молча. Она вообще никогда не спрашивала о том, откуда я знаю то, что знаю. Просто принимала. Может быть, когда-нибудь я ей расскажу. Но не сегодня.

Мы шли по весенней улице Вольного города, и солнце светило нам в спины, и где-то за посадом плотники стучали топорами, достраивая арену, на которой через шесть дней решится всё.

— Александр! — крикнула Наташа сзади. — Ты мне потом объяснишь про язык⁈

— Нет! — крикнул я через плечо.

— Ну Александр!!!

Гришка шёл рядом с ней и бубнил:

— Я же говорил, тётя Наташа. Привыкнешь.

Глава 17

Я вышел из подтрибунного помещения и остановился.

Неделю назад, когда мы с Ефимом стояли на пустом помосте и я считал ряды скамеек, арена казалась мне большой. Впечатляющей. Масштабной.

Сейчас я понял, что понятия не имел, о чём говорю.

Три яруса трибун, забитые людьми до последнего места, шумели так, что дрожали доски под ногами. Сотни лиц — сверху, снизу, со всех сторон — сливались в одно огромное живое существо, которое дышало, кричало, смеялось и топало ногами. Флаги на шестах хлопали на ветру. Солнце било сквозь них, бросая на помост разноцветные тени.

Внизу, на первом ярусе, сидела знать — бояре, купцы, их жёны в дорогих нарядах. Я разглядел Елизарова, который крутил головой и сиял, как начищенный самовар. Святозара в его любимом углу. Зотову с Машей — ледяная королева и маленькая девочка в платье, которые смотрелись рядом так, будто кто-то поставил ледяную скульптуру и живой огонёк.

Второй ярус — горожане, ремесленники, торговцы помельче. Третий, верхний — простой люд, который набился так плотно, что люди сидели друг у друга на коленях, а мальчишки забрались на опорные столбы и свисали оттуда, как гроздья.

Отдельно, в богатой ложе, которую выстроили слева от судейского стола, сидел Всеволод. Рядом — Оболенский, Иларион, Вершинин и другие.

И за пределами трибун — ещё столько же народу. Те, кому не хватило мест, облепили крыши ближних домов, залезли на деревья, стояли на телегах. Мальчишки-курьеры сидели на первом ряду, потому что я всем им выбил места.

Вся эта неделя пронеслась, как горячечный бред. Город, который и до того трещал по швам, за последние шесть дней превратился в муравейник, по которому кто-то ударил палкой. Каждый день — новые обозы, лица, экипажи, забивающие улицы. Наш общественный транспорт, над которым Ефим посмеивался ещё месяц назад, стал единственным способом добраться до посада. Кареты и возки не пускали в столицу под страхом ареста. Даже богатых стали разворачивать.

Постоялые дворы забиты, комнаты сдавались втридорога, люди ночевали у знакомых, у незнакомых, в сенях и на чердаках. Торговцы с ярмарочных рядов работали с рассвета до заката и не успевали обслуживать покупателей. Мои фудтраки жарили, пекли и варили без остановки. Очереди к ним тянулись такие, что Ефим поставил дополнительных мужиков для порядка.

Такого здесь не было никогда. Да и не только здесь. Я уверен, что подобного не было нигде.

И что бы ни случилось — нас запомнят.

Я стоял и дышал этим масштабом, и чувствовал внутри ясную тишину, которая приходила ко мне перед самыми важными ужинами. То самое ощущение, когда суета уходит и остаёшься только ты, твои руки и еда, которую нужно приготовить.

— Саш.

Я обернулся. Матвей кивнул в сторону подтрибунного коридора.

— Наташка, — сказал он коротко.

Я пошёл за ним.

Наташа сидела на перевёрнутом ящике в углу подтрибунного помещения, и вид у неё был такой, будто она собирается то ли вырвать, то ли расплакаться. А может сделать и то, и другое одновременно. Платье на ней было именно такое, какое нужно — нарядное, но удобное, тёмно-зелёное, в котором можно и красоваться, и махать руками без стеснения. Волосы уложены, щёки нарумянены. Вот только руки тряслись так, что рупор, который она держала, мелко звякал.

— Я не могу, — прошептала она, увидев меня. — Александр, я не смогу. Там… там…

— Там люди, — сказал я.

— Там сотни людей! Тысячи! Они все смотрят! И Князь там! И Патриарх! И этот мсье Лоран, который уничтожит меня одним взглядом, если я запнусь!

— Наташа, — я присел перед ней на корточки и посмотрел ей в глаза. — Помнишь, как ты орала про мясо в Управе?

— Это другое! Там было тридцать человек!

— И каждый из этих тридцати сидел и думал — вот фифа столичная, сейчас опозорится. Помнишь?