Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 42

Из-за ограждения донёсся вой Марфы:

— НАТУСИК! ТЫ ЛУЧШАЯ!

— Тише, Марфа! — Наталья обернулась, лицо её пылало. — Веди себя прилично!

— Ты только что визжала и обнимала незнакомого мужчину! — крикнула Марфа. — Какое прилично⁈

Зал хохотал. Веверин провёл ладонью по лицу, собрался и повернулся к Вершинину.

— Илья Петрович, записывайте. Наталья Сергеевна Воронцова. Голос Арены.

— Записал, — сказал Вершинин, и в его хитрых лисьих глазах прыгали чертенята. — Хотя я бы записал ещё «стихийное бедствие» и «угроза общественному порядку».

— Когда мне приходить? — спросила Наталья, всё ещё пунцовая, но уже справившаяся с голосом.

— Завтра. С утра. У нас шесть дней до турнира, и за это время я должен научить вас отличать бланширование от фламбирования.

— Я не знаю, что это, — честно сказала Наталья.

— Вот завтра и узнаете.

Он протянул ей руку — уже по-деловому, без улыбки, но с теплотой, которую Наталья почувствовала сквозь рукопожатие.

— Добро пожаловать в команду, Наталья Сергеевна.

— Наташа, — поправила она. — Если я буду орать про мясо перед сотнями людей, давайте хотя бы без отчества.

— Наташа, — согласился Веверин. — Тогда я — Александр. Или Сашка.

— Сашка, — повторила Наталья и почувствовала, как от этого короткого слова у неё потеплело в груди.

Она развернулась и пошла обратно к ограждению. Толпа расступалась перед ней, а какой-то мужик крикнул ей вслед:

— Красиво говоришь, девка! Я аж есть захотел!

— Спасибо! — крикнула Наталья через плечо. — Приходите на турнир — там будет ещё лучше!

Марфа встретила её за ограждением, прыгая на месте и хлопая в ладоши. Ольга стояла рядом с выражением, которое можно было перевести как «я поражена, но не покажу этого ни за какие деньги».

— Наташа, — сказала Ольга. — Ты только что визжала, скакала вокруг жаровни и обнимала чужого мужчину при всём зале.

— Да.

— И тебя за это наняли.

— Да.

Ольга помолчала.

— Мир сошёл с ума, — заключила она.

— Не мир, Оленька, — Наталья подхватила подруг под руки и повела к выходу. — Просто Вольный город.

Они вышли на улицу, и весеннее солнце ударило по глазам после полумрака Управы. Наталья вдохнула свежий холодный воздух и почувствовала себя так, как не чувствовала с самого приезда, — по-настоящему живой, а не скучающей куклой, которая считает трещины на потолке.

— Девочки, — сказала она, и голос её звенел от счастья. — Я — Голос Арены. Я буду стоять на помосте рядом с поварами, и рассказывать им, что происходит. И пробовать всю еду. Вы понимаете?

— Понимаем, — кивнула Марфа. — Завидуем.

— Правильно завидуете.

Они шли по улице, и Наталья уже строила в голове планы — какое платье надеть на турнир, как уложить волосы, какие слова придумать для каждого этапа. За шесть дней она научится всему, чему Веверин захочет её научить, и станет лучшим рассказчиком про еду, которого этот мир когда-либо видел.

И тут Марфа остановилась.

— Наташа, — сказала она задумчиво.

— Что?

— А как мы Аньке скажем?

Наталья замерла на полушаге.

— Аньке, — повторила она.

— Ну да. Анне. Нашей Анне. Которая прямо сейчас сидит на кухне в княжеской резиденции и точит ножи, чтобы уничтожить Веверина. Она сказала, что порвёт рыжего деревенщину на арене.

— Вот той Анне мы сейчас расскажем, что ты работаешь на её заклятого врага, — закончила Марфа.

Наталья стояла посреди улицы с открытым ртом. Весеннее солнце светило ей в лицо, где-то вдалеке стучали топоры на стройке ярмарки, а в голове у неё медленно раскачивалось осознание того, о чём она как-то совершенно не подумала.

— Ой, — сказала Наталья.

Ольга посмотрела на неё.

— Мир не сошёл с ума, — поправила она саму себя. — Это ты сошла с ума, Наташа.

— Ой, — повторила Наталья.

Марфа похлопала её по плечу.

— Ничего, — сказала она бодро. — Может, Анька не узнает?

Все трое посмотрели друг на друга.

И отчаянно расхохотались посреди весенней улицы Вольного города, потому что смеяться было лучше, чем думать о том, что Анна Мстиславовна с ними сделает, когда узнает.

А она узнает. Обязательно узнает.

Глава 16

Утро в трактире начиналось с крика.

— Какое фламбе, тётя Наташа⁈ Это пассеровка!

— Сам ты тётя! Пассеровка — это скучно, а фламбе — это когда огонь! Я запомнила, потому что огонь!

— Огонь — это фламбе, а тут написано — пас-се-ров-ка! Ты что, читать не умеешь⁈

— Гришка, мне семнадцать лет! Я умею читать лучше тебя!

— А названия путаешь хуже меня, и мне шесть!

Я стоял у стойки, пил горячий взвар и наблюдал за этим представлением с чувством человека, который создал монстра и теперь не знает, радоваться или бояться.

За большим столом в центре зала сидели Наташа Воронцова и Гришка. Между ними лежал мой конспект кулинарных терминов, который я написал для Наташи вчера вечером, — три страницы убористым почерком. Над ними нависал Матвей с половником в руке, похожий на сержанта, который пытается обучить двух рекрутов, один из которых слишком болтливый, а второй — слишком маленький.

— Так, — сказал Матвей своим тихим ровным голосом, и оба спорщика замолкли, потому что когда Матвей говорил тихо, это действовало сильнее любого крика. — Наталья Сергеевна, повторите. Что такое бланширование?

— Это когда бросают в кипяток на несколько секунд и сразу вытаскивают! — отчеканила Наташа. — Чтобы цвет сохранить и шкурку снять!

— Верно. Гришка, что такое деглазирование?

— Это когда в горячую сковороду после жарки льют вино или бульон, и всё шкворчит, и со дна поднимается вся вкуснятина, которая пригорела, — Гришка выпалил это на одном дыхании. — Александр так делает, когда жю готовит.

— Верно, — Матвей кивнул. — Наталья Сергеевна, что такое жю?

— Сок! — Наташа подскочила. — Мясной сок, который вытекает при жарке! Его собирают и делают соус!

— Не сок, — поправил Гришка строго. — Жю — это не просто сок. Это концентрат. Его уваривают, пока он не загустеет.

— Я и говорю — сок!

— Сок — это когда из яблока течёт. А жю — это когда из мяса. Разные вещи, тётя Наташа.

— Я тебе не тётя!

— Гришка, — сказал Матвей. — Не дразни. Наталья Сергеевна, не кричите. Мы продолжаем.

Я отпил взвара и усмехнулся. Вчера Наташа Воронцова появилась в моей жизни как визжащий и восторженный ураган в юбке, пахнущий дорогими духами и совершенно не разбирающийся в кулинарии. Я успел понять две вещи. Первая — она была абсолютно искренна в своей любви к еде. Когда она видела хорошо прожаренный кусок мяса, её глаза загорались так, что от них можно было костёр разжигать. Тогда слова лились из неё горячим и заразительным потоком. Это было именно то, что мне нужно для арены.

Вторая — она не знала вообще ничего. Путала бланширование с фламбированием, не отличала пассеровку от карамелизации и искренне полагала, что демигляс — это чьё-то имя. Это было неудивительно. Обычный человек всего этого знать не может, но мне нужно за шесть дней вложить в эту восторженную голову достаточно знаний, чтобы она могла внятно объяснить зрителям, что происходит на помосте.

Гришка помогал. Вернее, Гришка взял на себя роль экзаменатора и выполнял её с беспощадностью, которой позавидовал бы любой столичный профессор. Каждый раз, когда Наташа ошибалась, он поправлял её с таким серьёзным видом, что Наташа то смеялась, то злилась, то хваталась за голову.

Они были идеальной парой — восторженная столичная болтушка и суровый шестилетний педант. При других раскладах я бы заплатил деньги, чтобы это видеть, если бы мои мысли не были заняты одной проблемой.

Третий судья.

До турнира оставалось шесть дней, и у меня не было третьего судьи. Феофан — первый. Демидов — второй. Но двое — это чётное число, и если они разойдутся во мнениях, мы получим ничью. А ничья на таком турнире — это катастрофа, потому что Всеволод использует любую неопределённость, чтобы объявить результат недействительным.