Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 37

— Жалобы? — спросил я.

— Были. Трактирщики завышали цены на еду, пользуясь наплывом. Мы с Вершининым провели беседу — кто задирает втрое, тому лицензию на торговлю ярмарочную не дадим. Подействовало мгновенно.

Я кивнул. Вершинин умел проводить беседы. После его бесед люди обычно переставали жадничать, а некоторые — много разговаривать.

Телега катила по улицам, и я смотрел в окно — вернее, в проём между бортом и крышей — и отмечал перемены. Обычных телег и повозок на центральных улицах не было совсем. Только наши транспортные, верховые и редкие экипажи с гербами — высшую знать мы не тронули, им запрещать въезд было бы себе дороже.

— Запрет на обычные повозки работает? — спросил я.

— Работает, — Михаил Игнатьевич позволил себе довольную усмешку. — Купцы повозмущались день, потом увидели, что по свободным улицам их транспорт ходит быстрее и удобнее, и замолчали. Некоторые даже хвалят. Говорят — наконец-то можно проехать быстро, а не стоять в заторах.

Гришка вдруг свесился через край разглядывая улицу.

— Александр, — сказал он, — а почему у нас лавки без спинок? Неудобно же. Если бабушка какая-нибудь сядет — упадёт.

— Хорошее замечание, — я посмотрел на него. — Запомни и скажи мне вечером. Сделаем спинки.

— И держалки надо, — добавил Гришка. — Чтобы держаться, когда трясёт.

Михаил Игнатьевич посмотрел на Гришку поверх своих бумаг и покачал головой.

— Шесть лет, — пробормотал он. — Шесть лет, и он уже думает про общие телеги.

— Он не создает, — сказал я. — Он пользуется, поэтому видит проблемы лучше любого мастерового.

Телега свернула на широкую дорогу, ведущую к посаду, и впереди показались первые строительные леса ярмарочных павильонов.

За посадскими воротами нас встретил Ефим — местный нововыбранный староста, мужик лет пятидесяти с обветренным лицом и быстрыми цепкими глазами. Он был из тех людей, которые говорят много, двигаются ещё больше, но при этом каждое их движение по делу. Суетливый, но не пустой — идеальный управляющий для стройки такого масштаба.

— Александр! Михаил Игнатьевич! — он подбежал к нам, утирая лоб рукавом, хотя утро было прохладным. — Идёмте, покажу, что мы тут наворотили. Вы ахнете.

— Посмотрим, — сказал Михаил Игнатьевич сдержанно, но я видел, что ему самому любопытно.

Мы пошли за Ефимом, и перед нами развернулась картина, от которой у меня на секунду перехватило дыхание.

За посадом, на огромном чистом поле, которое ещё месяц назад было обычным выгоном для скота, выросла целая ярмарочная слобода. Десятки мест под лавочки и павильоны расположились ровными рядами, образуя широкие улицы, по которым свободно разъехались бы две телеги. Между рядами мужики укладывали дощатые мостки, чтобы в дождь люди не месили грязь. Отдельно ставили места где можно посидеть и перекусить.

— Вот здесь, — Ефим повёл нас вдоль левого ряда, — основные торговые места. Сорок два павильона, из них тридцать шесть уже разобраны купцами. Наши городские на первой линии, заезжие — на второй и третьей. Каждый прошёл проверку — у кого товар плохой, тех я завернул лично.

— Сколько завернул? — спросил Михаил Игнатьевич.

— Многих. Один с поддельным медом, двое с тухлой рыбой были, которую закоптили, чтобы дух сбить. Кстати, они через управу просочились. там им торг одобрили. Вы уж внимательнее проверяйте.

Михаил Игнатьевич поджал губы:

— Разберемся, Ефим. Я проконтролирую, — сказал он это так, что того кто пустил торговцев наверное сейчас холодком продрало.

— Правильно завернул, — кивнул я. — Одна тухлая рыба — и вся ярмарка получит репутацию помойки.

— Вот и я так решил, — Ефим приосанился.

Мы свернули на широкую площадку правее основных рядов. Здесь было пусто — ровная утоптанная земля, размеченная вбитыми колышками с верёвками.

— А это под ваши телеги с едой, Александр, — Ефим обвёл площадку рукой. — Как вы говорили — передвижные кухни. Каждое место четыре на четыре сажени, с отступом между ними, чтобы народ мог подойти со всех сторон. Воду подведём из колодца, вон он, в двадцати шагах. И я оставил широкий проезд сзади, чтобы телеги могли выехать, если нужно.

Я прошёлся по площадке, прикидывая расстояния. Хорошо. Просторно, не тесно. Людской поток пойдёт с основных торговых рядов — значит, вход на площадку нужен оттуда.

— Вход сделай шире, — сказал я Ефиму. — Вот здесь, где колышки. Раза в два. Когда толпа повалит с рядов, они будут утыкаться в это узкое горло, и начнётся давка.

Ефим посмотрел, прикинул и кивнул.

— Расширю и поставлю парней по бокам, чтобы поток направляли.

— Правильно, — подтвердил Михаил Игнатьевич. — И вот здесь тоже, на углу, — он ткнул пальцем в место, где два ряда сходились под острым углом. — Видишь, как сужается? Если двести человек одновременно пойдут сюда и туда, они сойдутся в этой точке и затопчут друг друга. Разнеси ряды, оставь площадку между ними.

Ефим выудил из-за пояса огрызок угля и начал черкать на своей дощечке.

— Дальше, — Ефим повёл нас левее, к границе поля, где стоял длинный, ещё не достроенный навес. — Вот тут — место для развлечений. Артисты, скоморохи, музыканты. Я поставил их подальше от торговых рядов, чтобы шум не мешал купцам, но достаточно близко, чтобы народ мог переходить туда-сюда.

Гришка, который всю дорогу молча шагал рядом и крутил головой, дёрнул меня за рукав.

— Саш, а где мусор кидать будут?

Я остановился. Посмотрел на Гришу, потом на поле.

— Гриша прав, — сказал я. — Сотни людей будут есть на ходу. Куда они денут огрызки и объедки?

— Ну… на землю, куда ж ещё, — Ефим пожал плечами. — Так все делают. Потом подметём.

— Потом подметём — это через три дня по колено в отбросах. Представь: огрызки, кости, объедки, всё это гниёт и воняет. К концу первого дня ярмарка будет пахнуть, как помойка. Ко второму дню — люди перестанут приходить.

Ефим открыл рот, закрыл и нахмурился.

— И что делать?

— Бочки, — сказал я. — Большие деревянные бочки, по всей территории расставить. Через каждые двадцать шагов. С надписью «для мусора». И два-три мужика, которые будут их опустошать по мере наполнения. Мусор — на телегу, телегу — за поле, на свалку.

Ефим черкал на дощечке, кивая.

— А ещё, — вступил Михаил Игнатьевич, — нужны бочки с питьевой водой. Люди будут есть острое и солёное и захотят пить. Если воды не будет — побегут к реке и нахлебаются грязной.

— Записал, — Ефим строчил углём. — Бочки для мусора, бочки с водой, мужики на вывоз. Что ещё? А вот что ещё, — Ефим вдруг расплылся в гордой улыбке и повёл нас к дальнему краю поля, где стоял ряд маленьких деревянных будочек. — Вот, Александр. Это мы сами придумали, без подсказки.

Я посмотрел. Будочки были аккуратные, свежесрубленные, с дверцами и вентиляцией — дырками под крышей. Над каждой — табличка.

— Общественные нужники, — сказал Ефим с такой гордостью, будто изобрёл паровую машину. — Двадцать штук, десять мужских, десять женских. Будем брать мелкую монетку за вход. На эти деньги содержим их в чистоте. Два мужика при них постоянно — один убирает, второй следит за порядком.

Я посмотрел на будочки, потом на Ефима.

— Ефим, — сказал я. — Это лучшее, что я видел на этой стройке.

— Правда? — он аж зарделся.

— Правда. Можно построить идеальную ярмарку с лучшей едой и лучшими товарами, но если людям негде справить нужду — они запомнят не еду, а кусты, в которых прятались. А ты это решил. Молодец.

Ефим покраснел ещё сильнее и принялся записывать что-то на дощечке, хотя записывать было нечего — просто не знал, куда деть руки от удовольствия.

— Двадцать мало, — тихо сказала Варя, которая всю дорогу молчала и наблюдала. — Если будут сотни человек — двадцать не хватит. Минимум тридцать. И для женщин нужно больше, чем для мужчин.

— Почему? — Ефим удивлённо посмотрел на неё.

— Потому что женщины дольше, — сказала Варя с невозмутимостью, от которой Ефим покраснел уже до ушей.