Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 34

— Долго мешу, — сказал Тимка, не опуская рук с лапшой. — Очень долго. Руки потом болят, но тесто слушается.

— Долго мешу! — Лоренцо всплеснул руками и повернулся к залу, призывая всех в свидетели. — Он говорит «долго мешу»! Я двадцать лет работаю с тестом и я не смог бы сделать вот это так сразу! А он — «долго мешу»!

Тимка смотрел на гостя с лёгким замешательством.

— А вы кто?

— Лоренцо! — южанин ткнул себя в грудь. — Мастер теста из Южных Республик! И я буду с тобой драться на турнире!

Зал зашумел. Тимка вытаращился на Лоренцо. Осознание того, кто перед ним стоит, отразилось на его лице, но вместо испуга там вспыхнул дикий азарт. Тимка вскинул подбородок и выдал с абсолютно наглой, бесстрашной улыбкой:

— А я тебя все равно победю, заморский мастер. Жди!

Секундная пауза — и Лоренцо звонко расхохотался, запрокинув голову. Тимка заржал в ответ. Два мастера — шестнадцатилетний слободской пацан и тридцатилетний южный профи — стояли посреди зала и хохотали в лицо друг другу, не обращая внимания на чины вокруг.

Анна за столом Мстислава сидела с лицом человека, которого ударили под дых.

Лоренцо отсмеялся, вытер выступившую слезу и вернулся к столу. Он плюхнулся рядом с Анной, которая посмотрела на него так, что менее толстокожий человек провалился бы сквозь землю.

— Ты сейчас смеялся с противником, — прошипела она.

— Я смеялся с равным мастером, — поправил Лоренцо, ничуть не смутившись. — Это разные вещи, Анна. На арене я его порву, но уважать — буду.

— Ладно! — голос Тимки перекрыл шум. — Хватит болтать, а то лапша пересохнет! Кипяток ждёт!

Он подхватил тесто и умчался на кухню.

Через минуту Тимка вернулся с официантами. На подносах стояли глубокие глиняные пиалы, от каждой поднимался лёгкий прозрачный парок.

— Лапша в бульоне! Бульон чистый, как родниковая вода. Смоет жар от рыбы! Пейте горячим!

Гости, всё ещё возбуждённо переговариваясь, взялись за пиалы и на их лицах отразилось одно и то же блаженство. После огненного Макара лёгкий прозрачный бульон с невесомой лапшой прошёл по залу, как весенний ветер. Смыл жар, очистил рецепторы, оставил мягкую тёплую ноту.

Феофан отпил, прикрыл глаза и кивнул. Отпил ещё.

— Чистая, — сказал он Илариону, глядя на свет сквозь бульон. — Как молитва.

Демидов выпил всё до дна, со стуком поставил пиалу на стол и произнёс слово, которого я от него не ждал:

— Ещё.

Елизаров рядом расцвёл:

— Фрол Лукич! Понравилось!

— Не болтай, Елизаров. Налейте ещё.

Ему принесли вторую порцию. Глава Гостиной сотни выпил и её. Если самый скупой на эмоции человек в державе просит добавки — Тимка совершил невозможное.

А сам сияющий Тимка стоял у стены и ловил реакции зала. Я поймал его взгляд и коротко кивнул. Он расплылся в такой улыбке, от которой в зале стало светлее.

Вместо вежливого светского шёпота стоял плотный гул, как на торговой бирже.

Елизаров чуть ли не по столу ползал, расписывая что-то перед Демидовым и загибая пальцы. Глава Гостиной сотни слушал молча, но не отворачивался, а значит — ярмарку в Слободке прямо сейчас делили и вписывали в столичные гроссбухи.

Патриарх Феофан расслабленно откинулся на спинку лавки. Иларион рядом с ним выглядел так, будто с его плеч сняли пудовую гирю.

Южанин за столом сидел с закрытыми глазами и быстро шевелил пальцами в воздухе — лепил невидимое тесто, собирая в голове ответный удар. Анна рядом с ним мрачно сверлила взглядом пустую пиалу. У девчонки прямо сейчас ломалась профессиональная картина мира.

Всё шло как по нотам. Кроме одного стола.

Великий Князь Всеволод сидел молча. Тарелка и пиала перед ним были пусты. Он не участвовал в общем обсуждении. Он сидел неподвижно и о чем-то раздумывал.

А потом поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Взгляд у него был оценивающий и холодный как у полководца, который шёл на лёгкую карательную вылазку, а напоролся на целое войско.

Князь медленно поднял кубок со сбитнем и сделал едва заметное движение запястьем. Короткий, скупой салют.

«Я тебя увидел. Мы славно подеремся».

Я чуть опустил подбородок в ответном кивке.

Всеволод отпил из кубка и отвернулся к Оболенскому.

Светская шелуха слетела окончательно. Ужин сделал своё дело — турнир перестал быть блажью и попыткой поставить повара-выскочку на место. Теперь это была война за контроль над Севером, и Князь только что официально принял правила игры.

Я оттолкнулся от косяка. Время размышлять закончится тогда, когда вымоют последнюю тарелку, а у меня на кухне Матвей уже переминался с ноги на ногу. Впереди главный калибр.

Турнир будет интересным. Но сначала — гусь.

Глава 13

На кухне меня ждал Матвей.

Он стоял у печи и смотрел на меня своими спокойными ясными глазами. Гусь на широкой деревянной доске был накрыт полотенцем и отдавал плотный жар.

— Твой выход, Матвей.

Он кивнул, снял полотенце и взял доску обеими руками. Я открыл ему дверь.

Матвей вынес гуся в зал и поставил на тележку, которую официанты уже подкатили к центру. Просто вынес и поставил без помпы. Матвей всегда так работал. Ему не нужны были слова, за него говорили руки и талант.

Полотенце упало, и зал замолчал.

Птица лежала на доске. Её медовая карамельная корка блестела в свете фонариков так, что казалась стеклянной. Отсюда и название — «Стеклянная птица». Идеально ровная золотисто-янтарная глазурь покрывала гуся от шеи до кончиков крыльев, и свечные огоньки отражались в ней, как в полированном зеркале.

Матвей обвёл зал открытым взглядом, как будто приглашал каждого к себе домой.

— Добрый вечер, — сказал он, и его голос легко лёг на тишину. — Перед вами гусь, которого я готовил с вечера. Двенадцать часов в печи на слабом жару, с мёдом, чабрецом и чесноком. Корка у него хрустит как стекло, поэтому мы зовём его «Стеклянная птица». А мясо внутри мягкое и сочное, потому что двенадцать часов — это достаточно, чтобы гусь отдал всё лучшее, что в нём есть. Угощайтесь.

Он взял нож и разрезал.

Хруст разнесся по залу до того сочный, что гости аж слюну сглотнули. Карамельная корка разошлась ровной линией, и из разреза повалил ароматный пар.

Под коркой мясо оказалось бледно-розовым, сочным, с тонкими жировыми прожилками, которые сияли на срезе, как мрамор. Мясо пропеклось равномерно от края до края.

Матвей нарезал молча. Каждый кусок он клал одинаковой толщины, с ровным слоем корки и равной порцией мяса. Официанты разносили тарелки, и первые вилки вошли в мясо.

Зал затих, потому что люди положили в рот то, после чего говорить не хочется, а хочется только жевать и молча благодарить судьбу.

Елизаров ел с закрытыми глазами и покачивал головой от удовольствия. Демидов жевал быстро, а его рука потянулась за вторым куском раньше, чем он проглотил первый. Святозар напевал что-то под нос и улыбался: — Матвей, ты гений! Это лучшее мясо, что я пробовал!

Матвей улыбнулся и коротко поклонился.

Феофан отрезал маленький кусочек, подержал его на языке, прожевал и повернулся к Илариону.

— Двенадцать часов, он сказал?

— Двенадцать.

— Вот чему он их учит, Иларион. Терпению. Двенадцать часов у печи — следить за жаром, не дать пересохнуть и подгореть. Ни один мальчишка этого не выдержит, если не любит то, что делает.

Иларион кивнул, и Патриарх положил ему руку на плечо.

Всеволод ел молча. Он резал мясо крупными кусками и клал в рот, а его тарелка пустела быстрее, чем у соседей.

А за столом Мстислава происходило то, чего я ждал.

Анна разрезала свой кусок и несколько секунд разглядывала срез, прежде чем попробовать. Её глаза сканировали мясо, и я знал, что она ищет ошибку. Неравномерную прожарку или подсохший край. Хоть что-нибудь, за что можно зацепиться.

И не нашла.

Этот момент я подметил очень чётко. Её лицо не изменилось — она слишком хорошо себя контролировала, но вилка в её руке замерла на секунду, а потом воткнулась в мясо чуть сильнее, чем нужно.