Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 31

— Тогда просто попробуйте, — сказал Гриша невозмутимо. — Если невкусно — скажите, я учту. Но будет вкусно. Я старался.

Оболенский за спиной Князя прикрыл глаза. Зотова за соседним столом спрятала лицо за веером.

Всеволод несколько секунд молча смотрел на Гришку. Потом взял нож, разрезал яйцо и посмотрел на срез и тёмную паутину на белке. Положил половинку в рот, прожевал и проглотил. Потом посмотрел на Гришу, который стоял рядом и ждал вердикта с невозмутимостью мастера, уверенного в своей работе.

— Хорошее яйцо, — сказал Всеволод. Одно слово — «хорошее», но Анна поняла: от Князя, который приехал сюда рвать и метать, это был настоящий комплимент.

Гришка кивнул, принимая оценку как должное, и пошёл к следующему столу.

К Патриарху.

Но до Патриарха он не дошёл, потому что по дороге проходил мимо места, за которым сидел Иларион. И тут Анна увидела нечто, от чего её челюсть чуть не отвалилась.

Гриша остановился рядом с главой Владычного полка и дёрнул его за рукав.

— Деда, — сказал Гришка. — Ты попробовал? Как тебе яичко?

В зале стало так тихо, что Анна услышала, как потрескивает фитиль в ближайшем фонарике.

Деда.

Этот шестилетний мальчишка только что назвал главу Владычного полка — человека, при виде которого весь Север падал ниц, — дедой. И дёрнул за рукав.

Все смотрели на Илариона и ждали реакции. Вершинин замер с кубком у рта. Голицын, который, казалось, вообще ничему не удивлялся, чуть приподнял бровь. Демидов за своим столом перестал жевать.

А Иларион посмотрел на Гришу, и его сухое лицо дрогнуло. Уголок тонких губ пополз вверх. Совсем немного, но все в зале это увидели и у половины гостей поотвисали челюсти.

Иларион улыбнулся.

— Хорошее яичко, внучок, — сказал он тихо, и в его обычно сухом, шелестящем голосе проступило что-то живое и тёплое. — Вкусное. Желток — как крем.

— Это потому что я их в грибах с чабрецом мариновал на ночь, — деловито объяснил Гришка. — Чабрец даёт аромат, а грибы — вот эту глубину. Ты почувствовал глубину, деда?

— Почувствовал, — сказал Иларион, и его глаза стали живыми.

Феофан, сидевший рядом, наблюдал за этой сценой с выражением человека, который увидел чудо и пытается понять, не показалось ли ему. Он перевёл взгляд с Гришки на Илариона и обратно.

— Иларион, — сказал Патриарх негромко. — Ты мне отродясь не улыбался, а тут мальчишка пришёл с яйцом — и пожалуйста.

— Мальчишка особенный, Владыка, — ответил Иларион. — Да и ты с таким яйцом ко мне не приходил.

Феофан удивился, но быстро удивление спрятал, а потом улыбнулся.

Гришка тем временем уже переключился на Патриарха. Посмотрел, как Феофан режет яйцо, одобрительно кивнул его технике и пошёл дальше, к следующему столу, проверять, все ли едят правильно.

В этот момент в зале появился Сашка. В руках у него был красивый глиняный чайник, а за ним шли два официанта с подносами, на которых стояли ряды маленьких пиал, каждая на два глотка.

Официанты разошлись по залу, ставя пиалу перед каждым гостем, а Сашка подошёл к столу, за которым сидела Зотова. Веверин поставил чайник перед ней с лёгким полупоклоном, и Анна мгновенно насторожилась.

Она знала толк в придворных жестах. Этот полупоклон не был обычной вежливостью. В нём читалось уважение и благодарность за что-то конкретное.

— Аглая Павловна, — сказал Сашка негромко, но так, что услышали за соседними столами. — Этот чай — особенная редкость, и он сегодня на нашем столе только благодаря вам. Без вашей помощи мы бы его не достали.

Он повернулся к залу.

— Друзья, этот напиток подаётся ко всем блюдам сегодняшнего вечера. Если кому-то из вас он придётся по вкусу и вы захотите его попробовать снова — обращайтесь к Аглае Павловне Зотовой. Она единственный человек на Севере, который знает, как и где его найти.

Анна увидела на ледяном лице Зотовой настоящее, непоказное довольство. Веверин только что на глазах у всех сделал две вещи: публично признал её заслугу и включил в свою торговую сеть, превратив из гостьи в партнёра. Одним жестом и тремя предложениями повысил её статус до уровня, на котором к ней будут обращаться за редкостями, как к самому Елизарову.

— Благодарю, Александр, — сказала женщина с тонкой улыбкой, которая на её ледяном лице выглядела как трещина на мраморе. — Доставить его было непросто, но для вашего стола — стоило.

Маленькая девочка рядом с ней потянулась к чайнику.

— Тётя Аглая, а мне можно?

— Можно, дитя. Маленькую пиалу.

Официант поставил пиалу с чаем и перед Анной. Она поднесла к лицу и втянула незнакомый, но тонкий, цветочный аромат с лёгкой дымной нотой. Отпила. Горячая жидкость обожгла губы и прокатилась по языку, оставляя вкус, которого Анна не пробовала никогда, — нежный, чуть горьковатый, с долгим сладким послевкусием, которое не уходило, а висело где-то в глубине рта и медленно раскрывалось.

Чай был великолепен. Анна вынуждена была признать это, хотя признавать что-либо хорошее за Вевериным ей было физически больно.

— Попробуй закуски с чаем, — тихо сказал Мстислав рядом. — Он их под этот чай и делал. Я уверен. Вместе — другой уровень.

Анна стиснула зубы и взялась за яйцо.

Разрезала пополам, как велел Гришка. Тёмная паутина трещин на белке проступила чётким узором и Анна с раздражением признала, что выглядит это действительно впечатляюще. Желток внутри выглядел необычно. Он был тёмный, янтарный, мягкий, с лёгким блеском.

Она подцепила половинку ложкой и положила в рот.

Белок оказался нежным, пропитанным насквозь чем-то приятно травяным — чабрец, как Гриша и говорил, и грибы, запах которых она уже уловила в тёмном соусе. Но желток… желток был другим. Он лёг на язык как тягучий крем, с вкусом, который не кончался, а тянулся, раскрывался, менялся с каждой секундой. Сначала — яичная сладость, потом — грибная глубина, потом — тёплый чабрецовый шлейф, который уходил куда-то в горло и оставался там, как эхо.

Анна сидела с ложкой в руке и чувствовала… не знала она что чувствовать.

Только понимала, что это сделал шестилетний ребёнок. Шестилетний. Она в шесть лет не умела чистить морковь, а этот мальчишка приготовил яйцо, текстура которого была безупречной. Желток находился ровно на той границе между жидким и густым, где одна лишняя секунда варки всё испортит.

Лоренцо рядом с ней уже доел своё яйцо и сидел неподвижно, уставившись в пустую скорлупу.

— Шесть лет, — пробормотал он. — Ему шесть лет, Анна. Мне было двенадцать, когда я впервые сварил яйцо и оно было как камень. А этот…

Он не закончил. Потряс головой и потянулся к капусте.

Анна последовала за ним. Взяла щепотку острой капусты, обмакнула в тёмный грибной соус, как делали другие гости и положила в рот.

И на несколько секунд перестала думать.

Острота капусты столкнулась с грибной глубиной соуса, и вместо того чтобы перебить друг друга, они слились в мощный, объёмный вкус. Потом пришла кислинка, которая подхватила остроту и увела её, оставив на языке чистый отголосок. Анна инстинктивно потянулась к чаю. Глоток — и огонь во рту не погас, а преобразился, стал тёплым, мягким, обволакивающим.

Она взяла ломтик репы. Положила в рот после капусты и чая, и всё обнулилось, язык стал чистым, свежим, готовым к новому кругу.

«Он выстроил букет, — поняла Анна, и от этого понимания ей стало по-настоящему нехорошо. — Капуста будит, репа чистит, лук зовёт соус, соус возвращает к капусте, а чай связывает всё воедино. Но. Без яйца это все не сыграло бы».

Лоренцо рядом сидел с закрытыми глазами, и на его лице отражалось смятение. Он считал себя мастером и вдруг обнаружил, что существует язык, которого он не знает.

— Анна, — прошептал он наконец, не открывая глаз. — Я не понимаю. Двадцать лет готовлю и не понимаю, как он это сделал. Из капусты, репы и грибов. Из ничего.

— Из обычных продуктов, — тихо сказала Анна. — Из того, что на любом рынке за медяки.

— Именно, — Лоренцо открыл глаза. — Именно за медяки. В этом и ужас. Если бы он готовил из редкостей, я бы понял. Я бы сказал — деньги, доступ, преимущество. А тут — капуста. Репа. Грибы. То, что растёт у каждого забора.