Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 12

Затем он открыл глаза. Они блестели.

— Вяленые томаты, — сказал он. — Здесь, на краю света, кто-то добыл вяленые томаты и кладёт их в соус. И тесто… это тесто из обычной северной муки, без нашей пшеницы, без моей столетней закваски. Оно идеально.

Лоренцо положил лепёшку на стол и вдруг звонко рассмеялся. Он хохотал открыто, от всей души, так что Волконский вздрогнул, а Жан-Батист уронил салфетку.

— Какое счастье! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу. — Какое невероятное счастье, что я сюда приехал! Анна, ты понимаешь, что это значит? Здесь живёт мастер! Настоящий мастер, который чувствует муку и тесто так же, как я! Может быть — лучше меня!

Волконский поднял бровь.

— Ты радуешься, что противник сильный?

— Я радуюсь, что мне есть с кем сразиться! — Лоренцо сиял, как мальчишка, которому подарили настоящий меч вместо деревянного. — Уже много лет мне скучно, потому что никто не может бросить мне настоящий вызов. А тут — вот оно! Лепёшка, которую я сам не сделал бы лучше! Дары Поля — мои, Анна. Мне нужен этот этап. Я хочу встать против этого человека и посмотреть ему в глаза.

Анна кивнула. Именно такой реакции она ждала. Когда Лоренцо загорался таким азартом, он становился опасен, как лесной пожар.

— Дары Поля — твои, — подтвердила она.

Жан-Батист, который всё это время молчал, — и уже одно это было событием чрезвычайным, — держал в руках верхнюю половинку булки и разглядывал её изнанку. Вернее, не булку, а густой светлый соус с мелкими вкраплениями зелени и чего-то тёмного, кремовой текстуры.

— Что за соус? — спросил он. Его голос звучал без жеманства.

— Пробуй, — сказала Анна.

Жан-Батист зачерпнул соус пальцем — жест, который в его обычном состоянии был бы немыслим — и положил на язык. Замер. Затем его губы шевельнулись, как будто он проговаривал что-то про себя.

— Основа сливочная, — произнёс он. — Но не обычные сливки. Кислое молоко? Нет, что-то ферментированное. Горчичное зерно — давленое, не порошок. Мёд? Да, капля мёда. Что-то травяное, не могу разобрать. И вот эта тёмная нота внизу, на самом дне…

Он открыл глаза.

— Вяленые томаты? — спросил он с недоверием. — Он использует вяленые томаты и в этом соусе?

Анна промолчала. Она и сама не знала всех ингредиентов.

Жан-Батист зачерпнул ещё раз. Попробовал.

— Текстура идеальная, — сказал он задумчиво. — Она стабильная, не расслаивается. И баланс… кислое, сладкое, острое, солёное — всё присутствует, ничто не доминирует. Как будто четыре голоса поют хором, и при этом каждый слышен.

Он посмотрел на Анну, и впервые за всё утро в его глазах не было ни спеси, ни скуки. Лишь профессиональный интерес.

— Кто делает этот соус?

— Его мальчишки. Тазами.

— Тазами, — повторил Жан-Батист. Помолчал. — Тазами. Такой соус.

Он аккуратно вытер пальцы салфеткой и откинулся в кресле. Жалоб на северный холод и варварские нравы больше не последовало.

Волконский свой бургер съел за четыре укуса. Ничего не сказал, только перестал покачивать ногой. Его спина выпрямилась, длинные бледные пальцы правой руки сжались в кулак и медленно разжались. Так Демьян делал, когда его мозг просыпался по-настоящему.

Анна закрыла короб.

— Теперь вы понимаете, с кем воюем, — сказала она. — Это мастер, который натаскал уличных мальчишек до уровня, при котором их еда заставляет вас замолкать и думать. Его команда словно набор ножей. Они будут драться за каждый этап, потому что для них это не соревнование. Они сражаются за жизнь. Проиграют — потеряют всё.

Она помолчала.

— А теперь слушайте расклад. Дары Леса — Захар. Мясо я доверю только тебе. Дары Воды — Демьян, рыба и всё, что плавает. Дары Поля — Лоренцо. Начало Жизни — Жан-Батист. Корень Земли — мой.

Она обвела их взглядом.

— Я очень надеюсь, что против меня выйдет сам Веверин.

Тишина.

— Вопросы?

Жан-Батист поднял руку.

— Яйцо? — переспросил он, и в его голосе мелькнула обида. — Ты даёшь мне яйцо?

— Я даю тебе Начало Жизни, — поправила Анна. — Из одного яйца ты можешь сделать то, что остальные не сделают из целой корзины продуктов. Пашот, суфле, безе — яйцо для тебя как глина для скульптора. Или ты хочешь сказать, что не справишься?

Жан-Батист выпрямился в кресле.

— Я? Не справлюсь? — он фыркнул, и прежний павлиний блеск вернулся в его глаза. — Я сделаю из этого яйца симфонию! Нет — оперу! Это будет пашот на трюфельной подушке, обёрнутый в шёлковые сливки, с короной из…

— Трюфелей нет, — напомнила Анна. — Местные продукты.

Жан-Батист осёкся на полуслове. Потом провёл рукой по лицу, подышал и сказал уже спокойнее:

— Хорошо. Без трюфелей. Из того, что есть. Я найду способ. Ты мне поставила задачу, я её решу.

Анна кивнула. Пускай. Главное — павлин заряжен и готов драться.

— Начинаем тренироваться, — сказала Анна. — Каждый день, с утра до ночи. Две недели.

Она положила ладонь на закрытый короб с драконом.

— Вопросы?

Молчание. Четверо людей за столом уже думали. Каждый о своём продукте, и о том, как победить противника, которого они двадцать минут назад считали деревенщиной.

— Тогда свободны, — сказала Анна. — До рассвета.

Глава 5

Утро началось с муки.

Тимка стоял у рабочего стола и размашисто месил тесто, шлёпая комом о столешницу с таким энтузиазмом, что мучная пыль летела во все стороны. На щеке у него белел мучной отпечаток его собственной ладони, потому что Тимка чесал физиономию, не вытирая рук, и от этого к концу любого рабочего дня выглядел как привидение.

Остальные ещё спали. Я специально поднял Тимку затемно, потому что сегодняшний урок требовал тишины и полного внимания, а полное внимание у Тимки можно было получить только тогда, когда рядом не было никого, кого можно отвлечь разговорами.

— Тимка, — сказал я, и он замер с тестом на полувзмахе. — Положи тесто. Садись. Разговор будет.

Он шлёпнул тесто на стол, вытер руки о фартук и сел напротив, глядя на меня с любопытством. Когда я говорил «разговор будет» — Тимка знал, что это не болтовня, а урок, после которого он научится чему-то новому и от этого его глаза начинали блестеть, как у кота, увидевшего миску сметаны.

— Ты лепёшку крутишь с закрытыми глазами, — начал я. — Тесто чувствуешь, печь чувствуешь, время держишь. Тут ты красавчик, спору нет.

Тимка расплылся в ухмылке.

— Но на турнире ты выйдешь не с лепёшкой, — продолжил я, и ухмылка чуть поблёкла. — Лепёшка — это наш хлеб, в буквальном смысле, но на арене нужен удар. Нужно блюдо, от которого судья отложит ложку и несколько секунд просто будет молчать, потому что во рту у него происходит что-то, чего он не может объяснить.

— А что происходит? — спросил Тимка.

— Пятый вкус.

— Пятый? — Тимка наморщил лоб. — Сладкий, солёный, кислый, горький — это четыре. А пятый какой?

— Вот это, Тимка, и есть самое интересное. Садись поудобнее, потому что сейчас я расскажу тебе то, что знают очень немногие повара даже среди лучших.

Тимка подтянул табурет ближе и сел, подперев подбородок кулаками, навострив уши.

— Четыре вкуса, которые ты назвал, знает каждый, — начал я. — Сладкое, солёное, кислое, горькое. Этому учат в любой кухне, от столичной до деревенской. Но есть ещё один вкус, о котором на Севере почти никто не слышал. На далёком Востоке, за морями, живут народы, которые открыли его сотни лет назад.

— За какими морями? — Тимка любил географию, хотя знал её ровно настолько, насколько хватало слободских сплетен.

— Далеко, Тимка. Так далеко, что туда ни один купец из Вольного города не добирался. Там люди едят палочками, а не ложками, и рис у них вместо хлеба. Готовят они так, что ум отъешь. И вот эти восточные мастера обнаружили, что есть вкус, который не сладкий, не солёный, не кислый и не горький. Он — другой. Они называют его словом, которое на нашем языке можно перевести как «глубина». Или «мясной дух».