Путь Строителя 13 (СИ) - Ковтунов Алексей - Страница 17

— О! — указал я в сторону. — Куст помят!

— Куст? — Тобас проследил за моим пальцем. — Этот, что ли? Так это ж обычный куст, вон сколько таких по берегу.

— Он у нас тут один. — поднял я палец вверх, — Пиши: куст обыкновенный, одна штука. Посадка нового и услуги травника Эдвина по приживлению.

— А услуги почем? — он уже во всю выводил обоснование, не отвлекаясь на бредовость происходящего.

— По прейскуранту травника, не знаю… — развел я руками, — Эдвин при свидетелях грозился брать за лечение деньги, вот пусть армия и выяснит, шутил он или нет.

Дальше в список отправился берег, потоптанный до состояния деревенской площади, и я вписал усложнение будущих раскопок под фундамент мостков, плюс десять медяков сверху.

— Хых! Пишем… — Тобас уже не спорил, только ухмылялся и строчил.

— Это еще что. — усмехнулся я, — Токарный станок: попытка расковырять станину. Осмотр и протяжка клиньев, полдня мастера.

— Это медяков пять?

— Мастера, говорю же! — я поднял палец для важности. — Мастер у нас товар единичный. Пиши пять серебряков.

— Тоже, что ли, в мастера пойти… — Тобас задумчиво пожевал кончик пера.

— Ладно, еще пять вписывай.

— За что хоть? — вписать он вписал, уточнять решил после.

— Услуги писаря, — я кивнул на его дощечку.

— Во, другое дело! — одобрил Тобас и тут же насторожился. — А не многовато?

— Да всё равно вряд ли выплатят сразу… Пиши дальше: простой бригады на время обыска, поголовно, в днях. Отдельно моральная компенсация подмастерью за незапланированный полет. И еще мыловары… — У мыловаров диктовка забуксовала. Тетки как раз мешали варку, пар шел ровно, и на нас никто даже не оглянулся. — вот тут даже не знаю, если честно.

— Может, испуг? — с надеждой предложил Тобас.

Мы еще немного посмотрели на эту невозмутимую варку.

— Не поверят.

— Жаль, — пункт он вычеркнул, и по лицу читалось, что за мыловаров ему обидно больше всех. — Ну что, всё? — выдохнул Тобас, когда бумага закончилась с обеих сторон и последние пункты пошли уже вдоль кромки.

— Погоди…

У навеса, среди черепков, лежало то, что осталось от формочки. Глина из голема раскололась на три части, и рунная вязь на стенках погасла до последнего штриха.

— Нет, ну они точно попали, — только и выдавил я.

— Оу, — Тобас подобрался. — И во сколько оценишь?

— А сколько нынче стоят рунные артефакты? Мне вот тоже интересно.

Таких цифр я не знаю, и никто в округе не знает, так что оформили по-взрослому: возврат в изначальном виде либо компенсация равнозначным артефактом, а до момента компенсации отдельным счетом идет простой, десять серебряков в день, и это по самому скромному расчету. Формочка ведь не украшение, заготовки из нее выходили десятками за день, и каждый потерянный день теперь чьи-то деньги, например мои или вообще всей деревни.

Черновик получился, мягко говоря, живописным, и переписывать его начисто пришлось в двух экземплярах, как велел Кральд. Тобас стонал и разминал пальцы, а во втором экземпляре почерк стал заметно злее, буквы будто толкались локтями. Место он, кстати, снова не рассчитал, и куст обыкновенный опять уехал за пределы основного текста, опыт не пропьешь.

— Хотя… — я поднял верхний лист проверить, не забыли ли чего, и осекся. — А это что за хрень?

— Что, ошибся где? — Тобас заглянул через плечо. — Да нет вроде, грамотно всё, хоть и криво. Вон, я даже место под печати оставил.

— Да погоди ты с печатями…

В листе сидела Основа, немного, россыпью тонких нитей вдоль строчек, но сидела прочно, а в гуще этих нитей уже завязывался крохотный узел. Бумага с зачатками структуры, в мире, где система баронскую грамоту и в грош не оценила. Хотя то ведь была бумага из столицы, светлее этой и тоньше, но при этом пустая насквозь, вместе с чернилами. А здесь Основа течет вовсе не в листе, она сидит в чернилах, в каждой букве и в каждой цифре.

— Ты где чернила взял? Тоже Кральд выдал?

— Ну да. Только чернила отцовские, — Тобас замялся. — А что?

— А из чего они, знаешь? — ну а вдруг, просто очень уж попахивает дарами леса.

— Так все знают, из чернильной травы. — совершенно невозмутимо выпалил он, будто озвучивал какую-то прописную истину, — Растет далеко, пачкается жутко, но собиратели ее иногда добывают, специально для лорда. Стоит дорого, а добыть еще поди сумей.

А вот это уже интересно, ведь выходит, что местная канцелярия, сама того не понимая, пишет документы с Основой, и чем больше на листе текста, тем больше в нем структуры. А теперь добавим сюда производство. Бумагу я потяну, котлы и щелок есть, чернильную траву разыщут охотники, и на выходе получатся письменные принадлежности, за которые столица выложит любые деньги.

Насыщенные Основой вещи всюду ценятся дороже обычных, а тут не безделушка, тут инструмент для важнейших бумаг королевства. Глядишь, через годик-другой король подписывает судьбоносный указ, а в уголке листа скромно стоит моя маленькая печать. Узнавание, между прочим, само по себе капитал, с него начинаются торговые дома.

Ладно, мечты отложим, но вывод из них никуда не девается, обычным документом эту опись уже не назовешь, и оформить ее надо так, чтобы дошла куда следует при любом раскладе.

— Ты чего там делать собрался? — Тобас так и висел над плечом.

— Погоди, и так уже вспотел… — прошипел я, выводя первую линию.

Работал я тончайшей нитью Разрушения, тоньше волоса, и выжигал контур прямо в толще листа, не трогая поверхности. Обычный накопитель я изображу с закрытыми глазами хоть на заборе, рука набита давно, но обычный здесь и не нужен. Со временем я эту руну усложнил, и если присмотреться к насыщенному накопителю, внутри основной линии заметен просвет второго контура, грубо говоря, второй слой узора.

За вторым прячется третий, и почти уверен, что найдется и десятый, и выше, вопрос лишь в твердости руки. Каждый новый уровень раздвигает возможности руны, вот только на бетоне тонкие линии не проведешь, слишком груб материал. А тут бумага, поле ровное, бери и рисуй.

Подпись в итоге легла с трехуровневой прорисовкой, это когда внутри линии узора лежит узор поменьше, а внутри того еще один. Руна накопителя в очертаниях буквы «Р», та же, что на кирпичах и мыле, только теперь до нее не дотянется ни перо, ни нож, она живет внутри листа. Самым ловким писарям тоже придется отдыхать.

Руна — это хорошо, но главная хитрость в другом. Я подвел Основу и напитал накопитель по самую крышечку, а затем добавил сверх всякой меры. Лист отозвался и замерцал, по нему пошли теплые волны, а на ощупь он теперь жегся, держать можно, но неприятно. Из чистого любопытства прогнал опись через анализ.

[Анализ материала…]

[Анализ завершен]

[Объект: документ]

[Вместимость Основы: средняя]

[Насыщенность: избыточная]

[Качество: приемлемое]

[Структура: узловая, целостная. Внесенные данные допустимые]

[Предупреждение: возможно рассеивание Основы с течением времени. Рекомендуется изоляция носителя]

[Рекомендация: хранить вдали от детей]

От подставки под ножку стола до предостережений о детях, растем. Вселенная, выходит, опись приняла и заверила, ври мы в цифрах, узел бы попросту не завязался. Такого нотариуса нет ни у одной канцелярии, хоть столичной, хоть королевской. Осталась последняя строчка, материал ведь не идеален, со временем Основа начнет рассеиваться, а вместе с ней утечет и весомость документа. Только с рассеиванием мы бороться давно научились, спасибо пчелкам.

— Так, план меняется, — я осторожно поднял лист за уголок. — По дороге заглянем на склад.

— Зачем? — Тобас даже не моргал.

— За последним штрихом.

Печатку по пути забрали у мыловаров, тетка выдала ее строго под обещание вернуть, у них на этой печатке всё клеймение держится. На складе, в своем углу, я отщипнул от воскового комка две крохи и уронил по капле на каждый лист. Греть не пришлось, лист расплавил воск сам, капля растеклась аккуратным кружком, и печатка вдавилась без малейшего усилия. Оттиск схватился намертво, воск сросся с бумагой через Основу, и отковырять его теперь не выйдет даже зубилом. Красиво до неприличия, мерцающий лист, а на нем светится изнутри янтарная печать.