Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим - Страница 50

Она закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали, но слёз не было.

— Я знаю, что это грех, — сказала она глухо. — Я знаю, что я убийца. Я знаю, что меня будут судить. Но я не могу иначе. Я не могу.

Иван Павлович стоял, глядя на эту маленькую, сгорбленную женщину в ситцевом платье, которая только что призналась в убийстве человека, который помог ей, и не знал, что чувствует. Гнев, отвращение, жалость? Всё смешалось, перепуталось.

— Вы поняли, почему я это делаю. Вы сами сказали: человек не должен мучиться. Вы поняли.

— Я понял, что вы убиваете людей, Варвара Тимофеевна, — твёрдо сказал Петров. — Какими бы словами вы это ни называли. И вы должны ответить за это.

Говорил Иван Павлович с Варварой только лишь для одного — оттянуть время. Сам же всеми силами пытался высвободить руки из проволоки.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Паника подступала, сжимала горло, заставляла сердце биться быстрее, быстрее, быстрее.

«Не паникуй, — мысленно приказал он себе. — Не паникуй. Ты врач. Ты должен мыслить ясно».

Он дёрнул руками — проволока только глубже впилась в кожу. Боль обожгла, но он не обратил на неё внимания. Сосредоточился. Проволока. Жёсткая, металлическая. Не верёвка, не бечёвка — сталь. Такая не развяжется, не растянется. Только если перетереть, но чем? Острых углов рядом нет, стены гладкие, пол каменный, но ровный.

Он закрыл глаза, пытаясь представить, что можно сделать. И вдруг вспомнил.

Степан. Мальчишка с вывихнутым пальцем. Фокусник! Гудини! Верёвка, которая соскальзывала с его рук, как живая. «Секрет в том, чтобы напрячь руки. Сильно-сильно. А потом — расслабить. И запястья становятся тоньше».

Петров открыл глаза. Попробовать. Он должен попробовать. Что ему терять?

Он глубоко вздохнул, сжал руки в кулаки, напряг мышцы так, что боль в запястьях стала почти невыносимой. Потом медленно выдохнул, расслабляя кисти, стараясь, чтобы они стали мягкими, податливыми.

Проволока чуть ослабла. Совсем чуть-чуть, но он почувствовал это. Металл больше не впивался так глубоко. Он повторил: сжал, напряг, выдохнул, расслабил. Ещё раз. Ещё.

Пальцы начали неметь. Кровь не поступала, руки становились холодными, чужими. Но он чувствовал, как петля немного расширяется. Сейчас. Ещё немного.

Он вспомнил, как Степан показывал: «Главное — большой палец к ладони прижать. И тогда петля соскользнёт».

Пальцы не слушались. Они были скользкими от крови, онемевшими, почти мёртвыми. Но он попытался. С усилием, через боль, через отчаяние, он прижал большой палец правой руки к ладони. Потом левой.

И дёрнул.

Проволока скользнула. Боль резанула, острая, горячая, но он не остановился. Ещё рывок. Ещё. И петля соскочила.

— Я не хочу, чтобы вы не мучились, Иван Павлович. — Внезапно произнесла Варвара. — Вы хороший человек и заслуживаете лёгкого ухода. Без боли. Без страха. Как тот мальчик, которого я не смогла спасти. Как все они.

Она достала из-за пояса огромную стальную иглу — ту самую, с помощью которой убивала людей.

— Я хочу, чтобы вы ушли с улыбкой. С миром. Чтобы вы вспомнили что-то хорошее. Чтобы вы знали: вы сделали всё, что могли. И теперь можете отдохнуть.

Иван Павлович посмотрел на неё, и в голове вдруг стало пусто и ясно. Он понял, что сейчас, в эту минуту, решается его жизнь. И он должен что-то сказать. Что-то, что остановит её. Что вернёт её из той страшной правды, в которой она жила.

— Варвара Тимофеевна, — сказал он тихо. — А вы сами? Вы-то когда будете отдыхать?

Она замерла. Игла дрогнула в её руке.

— Вы каждый день видите смерть. Каждую ночь выходите, чтобы нести её другим. Вы спите рядом с мужем, который не знает, кто вы. Вы живёте в мире, где никто не понимает, что вы делаете и зачем. Разве это жизнь? Разве вы не устали?

Она молчала. Её лицо было белым, как полотно.

— Когда вы последний раз улыбались? По-настоящему? Не над теми, кого убили, а просто — от радости, от солнца, от того, что живёте? Когда, Варвара Тимофеевна?

— Я не могу остановиться, — прошептала она. — Я не знаю как. Это… это больше меня. Это война. Она во мне. Она никогда не кончится.

— Кончится, — твёрдо сказал Петров. — Если вы сами решите. Если вы позволите себе жить. Не спасать — жить. Не облегчать — просто быть. С мужем. С теми, кто вас любит.

Варвара подняла на него глаза. В них были слёзы.

— Поздно, — сказала она. — Слишком поздно.

Она подняла иглу над головой. Но в её движениях уже не было той спокойной, жуткой уверенности. Она дрожала. Вся дрожала, как осиновый лист.

— Я хотела… я хотела, чтобы вы ушли легко. Чтобы вы не мучились. Потому что вы хороший. Потому что… потому что вы первый, кто меня услышал. Первый, кто понял.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы не милосердны, Варвара Тимофеевна. Вы просто не можете вынести чужой боли. Не можете её видеть. Не можете её слышать. И вы её прекращаете. Самый лёгкий способ. Но вы не забираете чужую боль — вы её множите. Сколько людей оплакивают своих близких? Сколько матерей, детей, мужей не знают, почему их любимые ушли? Они мучаются. Они ищут ответы. Они не могут простить себе, что не заметили, не помогли, не спасли. Вы дали покой одним — и обрекли на муки других.

Она смотрела на него, и в её глазах что-то дрожало, трескалось, рассыпалось.

— Вы не ангел милосердия. Вы просто женщина, которая не справилась с войной. Которая не смогла вынести той боли, что видела. И теперь она выносит её так. Но это не лечит. Это не спасает. Это убивает. Вас самих, Варвара Тимофеевна. Каждую ночь. Каждую смерть. Вы умираете вместе с ними. И никто не придёт и не подарит вам лёгкую смерть. Вы останетесь одна. Со своей болью. Навсегда.

Варвара шагнула к нему.

— Варвара Тимофеевна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Положите иглу. Всё кончено.

— Нет, — она покачала головой. — Ещё не кончено. Вы уйдёте, расскажете. Меня арестуют. А я ещё не закончила. Есть ещё люди, которые страдают. Которых надо спасти.

Она сделала шаг вперёд. Игла блеснула в слабом свете лампы.

— Я не могу позволить вам уйти, Иван Павлович. Вы хороший человек. Вы заслуживаете лёгкой смерти. Я дам вам её. Обещаю. Вы даже не почувствуете.

Иван Павлович не ждал. Он рванул вперёд, когда она заносила руку для удара. Всё решили секунды. Он перехватил её запястье, сжал изо всех сил. Девушка вскрикнула — нет от боли, больше от неожиданности. Игла выпала, звякнула о каменный пол, откатилась в темноту.

— Нет! — закричала Варвара. — Не надо!

Она рванулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко. Вторая её рука ударила его в грудь, но удар был слабым, женским. Иван Павлович схватил оба запястья.

— Пустите! — она забилась, как птица в силках, извивалась, пыталась вырваться. — Пустите меня!

— Не пущу, — сказал он, тяжело дыша. — Хватит.

Она попыталась ударить его ногой, но он увернулся, прижал её к стене, навалившись всем телом. Она была маленькой, лёгкой, но в ней было столько ярости, столько отчаяния, что он едва удерживал её.

— Вы не понимаете! — кричала она, и голос её ломался. — Вы не понимаете! Они страдают! Каждый день! Каждую ночь! Я должна! Я должна им помочь!

— Нет, — он стиснул её запястья так, что побелели пальцы. — Не должны. Вы не имеете права.

Она вдруг обмякла, перестала биться. Только плечи её вздрагивали, и слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльном лице.

— Варвара Тимофеевна, — Иван Павлович говорил тихо, чувствуя, как её тело сотрясает дрожь. — Всё кончено. Для вас всё кончено. Вы больше никого не «спасёте». Никого не убьёте. Всё.

Она подняла на него глаза. Красные, опухшие, полные слёз и какой-то страшной, нечеловеческой усталости.

— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. Я устала. Я так устала, Иван Павлович. Вы не представляете, как я устала.

— Всё кончено, — повторил он. — Пойдёмте.

Глава 23

В коридоре уездного отдела управления было темно и пахло кислой капустой и махоркой. Копылов шагал впереди, сапоги его гулко стучали по половицам. За ним едва поспевал Березин — бледный, растерянный, с блуждающим взглядом. Иван Павлович замыкал шествие, чувствуя, как тяжело колотится сердце.