Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим - Страница 4

— Конечно понимаю, — кивнул Березин. Он тяжело вздохнул и потянулся за папиросой, лежащей на краю стола. — Эпидемия… — Он закурил, выпустил дым в потолок. — Право, и не знаю даже что сказать даже. Первые два-три случая — мало ли, бывает, внезапная смерть, сердце, инсульт. Здоровье у всех разное. Да время не простое, кто-то витаминов не дополучает, кто-то и не доедает. Но когда пошло… И главное — лица, Иван Павлович. Вы бы видели эти лица. — Он прищурился, вспоминая. — Я пятнадцать лет практикую, всякое видел. Утопленников видел, удавленников, зарезанных. Но чтобы мёртвый улыбался — такого не было никогда. Это… это не укладывается в голове.

— Вы вскрытия проводили? — спросил Петров.

— Проводил. Три раза. Остальные — местный фельдшер, он же и патологоанатом у нас, но он… — Березин махнул рукой небрежно, — он больше по механическим повреждениям, а тут… Ничего, Иван Павлович. Совершенно ничего. Органы в порядке, следов отравления нет, сердце… ну, у троих было слабовато, но не смертельно. Остальные — здоровы как лошади. И все умерли во сне. Все как один.

— А родственники? Что говорят?

— В один голос: спать легли, как обычно, ни на что не жаловались. А утром — уже холодные. И на лицах — эта странная, блаженная улыбка. Некоторые даже говорили: «Глядите, как сладко спит». А он уже не спал.

— Мне нужно увидеть документы, — сказал Иван Павлович. — Все ваши записи, протоколы вскрытий, опросы родственников. И, если можно, поговорить с семьями умерших.

Березин кивнул, вставая из-за стола.

— Документы у меня в кабинете, часть — в земской управе, часть — в больнице. — Он взглянул на часы, висевшие на стене. — Сейчас половина девятого. Если хотите, можем прямо сейчас пойти в больницу. Я вам всё покажу на месте, а заодно и с коллегами познакомлю. Там и записи мои, и протоколы.

Он надел сюртук, поправил воротник, пригладил волосы — теперь перед Петровым стоял не домашний, усталый человек, а собранный, деловитый врач.

— Идёмте, Иван Павлович. Время не ждёт. Пока мы тут разговоры разговариваем, может, ещё кто-то уснёт навечно. Не дай Бог конечно…

Они вышли из дома. Утро окончательно вступило в свои права — туман рассеялся, небо посветлело, даже солнце попыталось выглянуть из-за туч. Город жил своей обычной жизнью.

Иван Павлович шагал рядом с Березиным по Московской улице, и в голове его уже выстраивался новый план. Документы, разговоры, анализ. И главное — попытаться понять, что объединяет этих восьмерых, кроме смерти и улыбки.

— Николай Иванович, — спросил он, когда они завернули за угол, — а вы сами-то что думаете? Есть у вас какая-то версия?

Березин замедлил шаг, задумался. Потом покачал головой.

— Версий много, Иван Павлович. И все — одна чуднее другой. То ли зараза какая-то, что мозг поражает, но без следов. То ли яд, который рассасывается бесследно. То ли… — он помолчал, — то ли и вправду что-то потустороннее. Только вы уж не смейтесь, я человек земской закалки, в бога не очень верю, но когда видишь эти лица… — Он снова покачал головой. — Сам не знаю, что и думать.

— Я не смеюсь, — серьёзно сказал Петров. — Я тоже много чего видел. И знаю одно: если явление необъяснимо, значит, мы просто ещё не нашли объяснения.

— Дай-то бог, чтобы нашли, — вздохнул Березин. — Дай-то бог.

Они подошли к двухэтажному зданию из красного кирпича с вывеской «Спасская городская больница». Дверь была открыта.

Спасская городская больница оказалась именно такой, какой Иван Павлович и представлял себе провинциальный стационар: двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах, длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Вездесущие мухи бились в мутные стёкла, санитарка в замызганном халате тащила ведро с водой, из-за дверей доносились стоны и приглушённый кашель.

Березин шагал быстро, привычно лавируя между встречными — молоденькой сестрой милосердия, пожилым фельдшером с заспанным лицом, мужиком с перевязанной рукой. Петров едва поспевал за ним.

— У нас морг в подвале, — бросил Березин через плечо, сворачивая в полуподвальный коридор. — Места мало, холодно, сыро, но пока терпимо. Трое последних там лежат, не успели похоронить. Остальных уж схоронили, с теми только по документам работать.

Они спустились по скрипучей деревянной лестнице. В подвале было темно, пахло сыростью, формалином и ещё чем-то сладковато-тяжёлым — запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, но для Петрова это был рабочий, привычный воздух.

Березин зажёг керосиновую лампу, висевшую у входа, и поднял её выше, освещая помещение. Морг оказался маленькой комнатой с каменными стенами, двумя цинковыми столами посередине и деревянными стеллажами вдоль стен. На одном из столов под белыми простынями угадывались очертания человеческих тел.

— Трое, — подтвердил Березин, ставя лампу на табурет. — Учитель, офицер и… — он заглянул в свои записи, приколотые к доске на стене, — … женщина, жена инженера. Её третьего дня привезли. Остальных, тех, кто пораньше, уж схоронили, семьи торопились. По обычаю, на третий день хоронят, не дожидаются. Я просил повременить, да разве ж вразумишь. Люди тут упертые, набожные.

Он снял простыню с первого тела.

Иван Павлович подошёл ближе. На столе лежал мужчина лет сорока, худощавый, с тонкими, интеллигентными чертами лица. Одет он был в то, в чём умер, — простую холщовую рубаху, теперь уже больничную, казённую. Но главное было не в одежде.

Лицо его было совершенно спокойно. Глаза закрыты, веки опущены ровно, без судороги. Мышцы расслаблены. И на губах — застывшая, чуть заметная улыбка. Не усмешка, не оскал, а именно улыбка — мягкая, умиротворённая, какая бывает у человека, который видит самый счастливый сон в своей жизни.

Петров смотрел и не мог отвести взгляд. За двадцать лет практики он видел тысячи мёртвых лиц — в моргах, в полевых госпиталях, на улицах, в домах. Видел гримасы боли, страха, отчаяния. Видел спокойствие, достоинство, даже радость избавления от страданий. Но такого — никогда.

— Учитель, — тихо сказал Березин, подтверждая догадку. — Александр Петрович Миронов, сорок один год, преподавал историю в мужской гимназии, потом в советской школе. Жена, двое детей. Были… Ничем не болел, жалоб не было. Лёг спать — и не проснулся. Утром жена пришла будить — а он уже холодный. И улыбается.

— А жена с детьми? Ни на что не жаловались?

— Нет, жена не жаловалась. А дети… У него двойня, была, девочки. Так они два года назад умерли — утонули, когда в речке купались. Трагедия конечно была. Так что только жена…

— Понятно, — хмуро сказал доктор.

И перешёл ко второму столу.

Березин сдёрнул простыню.

— А это штабс-капитан Сергей Ильич Ковалёв, тридцать шесть лет. Бывший офицер, после демобилизации нигде не служил, жил тихо, с сестрой. Сердце? Возможно. Но вскрытие показало — сердце в пределах нормы. И опять — улыбка.

Иван Павлович наклонился над офицером. Те же закрытые глаза, то же выражение абсолютного покоя. Уголки губ чуть приподняты, щёки расслаблены, ни следа напряжения. Человек, умерший в момент наивысшего блаженства.

Третье тело — женщина лет тридцати пяти, с правильными, красивыми чертами лица. Анна Сергеевна Строганова, жена инженера, мать троих детей. То же выражение. Та же улыбка.

Петров выпрямился, выдохнул. Руки его слегка дрожали — не от страха, от напряжения. От чувства, что он стоит перед чем-то совершенно необъяснимым.

— Николай Иванович, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы говорили, вскрытия проводили. А что показали лёгкие?

— Лёгкие чистые, — ответил Березин, перелистывая свои записи. — Ни отёка, ни крови, ни слизи. Дышали свободно до последнего момента.

— А мозг? Кровоизлияния? Опухоли?

— Ничего. Я сам смотрел. Мозг как мозг. Сосуды в порядке.

— Сердце?

Березин пожал плечами.

— У учителя — небольшое расширение левого желудочка, но для его возраста — некритично. У офицера — здоровое. У женщины — и вовсе как у двадцатилетней. Не от сердца умерли.