Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим - Страница 31

Доктор почему-то ожидал что-то из репертуара Вертинского или Вари Паниной, но… Девушка вдруг запела классику — знаменитую «Песню Сольвейг» Грига. И как запела! Чистый звонкий голос ее то журчал, подобно весеннему ручейку, то взмывал прямо в стратосферу!

Что это было — сопрано, контральто, бельканто — Иван Палыч не знал, не чувствовал — поет девчонка здорово! И с такими голосами вообще-то в подобных притонах не место.

Хотя, репертуар у красотки оказался весьма разнообразным! Люди подходили, заказывали… В жестяную коробку из-под монпасье щедро летели купюры…

— А я институтка… Я дочь камергера… Я черная моль! Я летучая мышь

Порхали по клавишам пальчики. Уносился к потолку голос…

— Вино и мужчины — моя атмосфера! Приют мигрантов… О, свободный Париж!

Последние слова певицы утонули в аплодисментах. И, кажется, будто в трактире стало куда как больше народу. Специально послушать пришли?

На середину залы вышел осанистый бородач в бархатном коричневом пиджаке поверх синей косоворотки.

— Еремей Скарабеев, — шепнул Свиряков. — Один из братьев. Хозяин.

— Несравненная мадемуазель Алезия вновь поет для нас! — громко произнес Скарабеев. — Не стесняемся же благодарить, господа! Смелее!

В коробку вновь полетели деньги…

Какой-то изрядно запьяневший мужик в распахнутом в пиджаке, подскочив пианино, вдруг упал перед юной певицею на колени и попытался поцеловать ручку.

Сейчас скажет что-то вроде — «Пойдем в номера!» — почему-то подумалось Иван Павловичу.

Так и произошло!

— Пойдем… в номера! — облобызав девушку, пьяница ухватил ее за правое запястье. — Озолочу! С-сучка!

Красотка дернулась:

— Пустите! Мне больно! Ну, больно же…

К мужику тот час подошел Скарабеев, положил тяжелую руку на плечо:

— А ну-ка, не балуй! Огребешь.

Просто и, несомненно, доходчиво.

Пьянчужка что-то пробормотал себе под нос и, пошатываясь, направился к столикам… Вот остановился. Чуть постоял. Присмотрелся… Прищурился…

И неожиданно уселся за столик к доктору и милиционеру.

— Эй, товарищ! — возмутился Серей Фролыч. — У нас вообще-то занято!

— Занято, говоришь? — вызверился пьяница.

Неприятное небритое лицо его с близко посаженными букашками-глазами вдруг исказилось злобной гримасой:

— Что, вертухай? Думал, не узнаю, а?

Глава 14

— Думал, не узнаю? Ах ты, рожа…

Пошатнувшись, небритый саданул кулаком по столу… И, тут же получив от Свирякова смачный удар в морду, отлетел в угол.

— Что такое?

К столику подошел Еремей Скарабеев, хозяин… Следом за ним сразу же подянулся и Сохновский. Сохатый…

— Ты что бузишь, Халюта? — глянув в угол, Сохновский недобро прищурился. — Чего к людям пристал?

— Это… это — люди? — размазывая по лицу сопли, пьянчуга попытался встать на ноги. — Это не лю-у-уди, Сохатушко… Это ж вертухай, мент… Вон тот бычара… Надо б спросить, Павел Петрович!

— Спросим… А ну, побожись!

— Да вот, ей-Богу! — сидя на полу, поспешно перекрестился Халюта. — Он, гад, меня еще при царе сторожил! В тюряге! А потом я его в ментуре видел. В форме!

Нехорошо улыбаясь, Сохатый уселся за столик и пристально посмотрел на Свирякова. Тот побледнел и, сглотнув слюну, сжал кулаки…

— Драку устраивать мы не будем, господин хороший, — негромко произнес Павел Петрович. — Дернешься — на куски порежем. Обоих! Ну, давай, рассказывай… Признавайся! С какой целью здесь?

— А можно, я за него скажу? — Иван Павлович светски улыбнулся. — Развею, так сказать, все ваши сомнения.

— Что ж, — бандит удивленно моргнул. — Попытайтесь. Только вот врать не советую.

— А вот к этому не вижу причин, — пожал плечами доктор. — Только… не много ли здесь лишних ушей? Что-то прям все на нас смотрят… Драки ждут?

— Правда ваша. Извольте! — Сохновский обернулся к хозяину. — Еремей Иваныч, распорядись.

Молча кивнув, Скарабеев вышел на середину зала:

— Товарищи! Господа! Конфликт исчерпан. Прошу сохранять спокойствие. Кушайте! Делайте вашу игру… Да! И вот, мадемуазель Алезия для вас еще споет… Правда, милая?

Зал грянул аплодисментами.

— Ну-у… мне, вообще-то пора… — девушка слегка зарделась. — Разве что последнюю песню… На бис. Что вы хотели бы, товарищи-господа?

— Милая мадемуазель! — Сохновский вдруг резко обернулся.

Сейчас закажет «Боже, царя храни!» — почему-то подумал Иван Павлович.

— «Последний нонешний денек», голубушка! Очень прошу.

Грянули клавиши. Взлетел в потолку голос…

После-едний нонешний дене-ок

Гуляю с вами я, друзья-а…

Дослушав песню, Сохатый подозвал полового и вручил ему червонец:

— Отнеси певице! Жаль, сейчас не могу подарить букет. Ничего, в другой раз — обязательно.

— Славная девушка, — негромко промолвил Иван Павлович. — И поет замечательно! Кто она?

— Представьте, не знаю! — бандит неожиданно улыбнулся. — И даже не хочу знать! Обожаю, знаете ли! Некий… таинственный флер…

Чуть помолчав, Сосновский заказал водки и пристально посмотрел на доктора:

— Ну-с, господа! Вернемся к нашим баранам. К вам! Кажется, вы что-то хотели прояснить?

— Да, — Иван Павлович вытащил из кармана бумагу. — Я — доктор Петров. Эпидемиолог из Москвы, от Наркомздрава. Вот мой мандат… А вот товарищ Свиряков действительно милиционер. Приданный мне для личной охраны! Времена сейчас неспокойные… Сергей Фролович, удостоверение при вас? Покажите… Вот видите, уважаемый! Никаких тайн.

— Н-да-а… — задумчиво протянул Сохновский. — Значит, из Москвы… Эпидемиолог… Что, у нас эпидемии ищете?

— А знаете, да! — доктор развел руками. — Есть серьезные подозрения… Об «испанке» слышали?

— Так даже переболел! Дрянь редкостная.

— Вот видите! Я затем сюда и послан, чтоб это дрянь перебороть.

Половой принес водку в графине и еще одну рюмку, налил всем троим…

— С ментом пить не буду, не поймут, — усмехнулся бандит. — А с вами доктор, выпью. За здоровье… и за успех в вашем деле!

Иван Палыч пожал плечами. Выпили…

— И как же вы собираетесь «испанку» перебороть? — выдохнув, поинтересовался Сохновский. — Не такое простое дело!

— Да, не просто… Но у нас антивирусные препараты имеются!

— Анти-ви…

— Испанский грипп вызывают вирусы. Вот с ними мы и боремся! А еще — профилактика. Просто чаще мойте руки…

Иван Палыч вдруг потер переносицу и задумчиво посмотрел на собеседника. Сохатый был не простой бандит, а так сказать, бандитская элита! Такой мог много чего знать…

— Э… извините… не знаю вашего имени-отчества…

— Павел Петрович.

— Павел Петрович, еще забыл упомянуть… Знаете, иногда проявляются новые симптомы… Человек умирает с улыбкой на устах! Только улыбка… И больше ничего — ни кашля, ни температуры? Представляете?

— Более, чем кто-либо! — побледнев, прошептал бандит. — Именно так умер один мой хороший знакомый, однополчанин… Сергей Ильич Ковалёв. Тридцать шесть лет всего-то. Всю войну прошел… и на тебе! Именно так — с улыбкой на устах… с улыбкой… Эх, штабс, штабс… Ладно! С вами-то что делать?

Принимая решение, Сохновский задумчиво скривился:

— Вот что! Здесь вам нельзя. Подниметесь в номера… До утра там посидите! С вином, закускою… и, если хотите, с девочками. Еремей организует. Все! Честь имею, господин доктор!

Встав, бандит отрывисто кивнул и направился к бильярду:

— А ну! С кем в «американку» сгоняем? Рыжий! Ты еще пиджак свой не проиграл?

— Не-а, Павел Петрович!

— Ну, давай тогда… попытай счастья! Эх-х… После-едний нонешний дене-ок…

Освещенный керосиновой лампой номер оказался довольно узким и по-спартански обставленным: две солдатские койки, две тумбочки, стол, и в углу — железная вешалка. Засиженную мухами картину на стене — дурную копию «Трех богатырей» Васнецова — вряд ли можно было посчитать предметом роскоши. Как и сиротские ситцевые занавесочки на окне.