Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим - Страница 10

— Кто привёз? — спросил Петров у медсестры, всё ещё стоящей в дверях.

— Мужики какие-то. На телеге. Сказали, нашли утром на улице, у забора. Лежит, говорят, и улыбается. Они спьяну не поняли, думали — дрыхнет. А он холодный уже.

— Кто такие?

— Не знаю. Уехали сразу. Сказали, не хотят с покойником дела иметь.

— А место? Где нашли? Они не сказали?

— Вроде на окраине, — наморщила лоб Дуня, вспоминая. — За собором, где дома кончаются. Там пустырь, забор какой-то. Они мимо шли, увидели.

Петров кивнул. Он ещё раз взглянул на Егора Кузьмича. Вспомнил его слова: «Мне без неё не надо». Вспомнил, как тот сходил с парома — сгорбленный, потерянный, невидящий.

— Он сам, — тихо сказал Петров. — Наверное, сам. Сердце не выдержало. Или просто… не захотел больше жить.

— Тогда почему улыбка? — спросил Березин.

Петров покачал головой.

— Не знаю.

В комнате повисло молчание.

— Что будем делать, Иван Павлович? — спросил наконец Березин.

Петров вышел из подсобки, глубоко вдохнул сырой воздух коридора. Мысли метались, но одна становилась всё яснее.

— Надо найти его детей. Внуков. Близких. Сообщить им. И расспросить — как он себя вёл в последние дни, что говорил, не упоминал ли какие-то что-то. Может, там что-то прояснится.

— Но он из Бобровки, — напомнил Березин. — Переправа не работает.

— Значит, будем искать лодку. Любой ценой. — Петров посмотрел на него. — У вас есть знакомые рыбаки? Кто-то, кто рискнёт?

Березин задумался.

— Есть один старик, дед Матвей. Он на отшибе живёт, у самой реки. У него лодка крепкая, и он реку знает как свои пять пальцев. Но он старый, упрямый. Если не захочет — не заставишь.

— Поедем к нему. Сегодня же.

Березин кивнул, но в глазах его было сомнение.

— А если откажет?

— Тогда будем искать другого.

Петров решительно направился к выходу.

Они вышли из больницы. Дождь почти кончился, только мелкая морось висела в воздухе. Иван Павлович остановился на крыльце, посмотрел в сторону Волги, невидимой за домами.

«Что ты видел, Егор Кузьмич? Кто пришёл к тебе в последнюю ночь?»

Они нашли деда Матвея не сразу. Пришлось спрашивать у торговок на базаре, у извозчика, у мальчишек, бегающих по лужам. Наконец какой-то парень в телогрейке махнул рукой в сторону реки:

— Дед Матвей? А вон там, за оврагом он. Раколовку еще с вечера поставил. Проверяет. Избушка там у него, на отшибе, своячницы, там он.

Избушка и вправду стояла на отшибе — маленькая, покосившаяся, с забитым досками окном и покривившейся трубой. У крыльца сохли сети, валялись вёсла, пахло рыбой и тиной. За покосившимся плетнём бродила тощая корова — облезлая, с печальными глазами, и тяжело, надсадно крухала.

Дед Матвей сидел на крыльце и смолил лодку — длинную, узкую, с высокими бортами, явно видавшую виды, но крепкую. Сам он был под стать лодке: старый, высохший, как коряга, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, выцветшими до белесой голубизны, но цепкими, зоркими. Руки у него были узловатые, в чёрных трещинах, но двигались уверенно, привычно.

— Здорово, дед, — поздоровался Березин, подходя. — Не узнаёшь? Я доктор Березин, из городской. К тебе вот с делом.

Старик поднял голову, прищурился. Глаза его скользнули по Березину, потом по Петрову, задержались на столичном пальто, на портфеле.

— Доктор? — голос у него был скрипучий, как несмазанное колесо. — Чего надо?

— Перевезти нас на ту сторону, дед. В Бобровку. Дело срочное, важное. Люди там… ну, сам понимаешь.

Старик отложил смолу, вытер руки о ветошь. Сплюнул под ноги.

— Ты, Николаич, сдурел, что ли? — сказал он беззлобно. — Волгу видел? Али ослеп? Переправа вон, вся в щепки. А я на лодке повезу? Сам утопну и вас утоплю. Не проси.

— Дед, мы заплатим, — вмешался Иван Павлович. — Сколько скажешь.

Старик посмотрел на него с насмешливым интересом.

— Из Москвы, поди? — спросил он. — Видать. У нас тут таких не носят. — Он кивнул на пальто Петрова. — Ты, московский, деньгами не суйся. Мне твои деньги — тьфу. На что они мне? Рыбу ловлю, картошка своя, хлеб меняю. Деньги нынче — бумага.

— Тогда что хочешь? — спросил Иван Павлович, чувствуя, что время уходит.

Старик помолчал, пожевал губами. Потом кивнул в сторону коровы, которая снова зашлась кашлем, сотрясаясь всем телом.

— Доктор, говоришь? Вон Зорька моя хворает. Третью неделю кашляет, исхудала вся. Травой поил, солью поил — не помогает. Вы, доктора, людей лечите. А корову — нет? Она мне как человек. Молоко даёт, без неё мне смерть. Вот вылечи корову — тогда и поговорим.

Иван Павлович опешил.

— Дед, ты чего? Я людей лечу. Я не ветеринар. Я в коровьих болезнях ничего не понимаю.

— А ты погляди, — упёрся старик. — Ты ж учёный. У вас, учёных, всё общее — и человек, и скотина. Одна наука. Погляди, скажи, что с ней. Может, и посоветуешь чего. А не поглядишь — не поеду. Хоть озолоти.

Березин вздохнул, посмотрел на Петрова.

— Иван Павлович, у нас выхода нет. Поглядите. Чем чёрт не шутит — может, и вправду что посоветуете. У скота тоже лёгкие, тоже кашель бывает.

Петров помялся, но понял — старик не шутит. Он подошёл к корове. Та покосилась на него большим влажным глазом, но не отшатнулась. Дышала тяжело, с хрипом, из ноздрей тянуло слизью.

— Вот ведь! Узнает кто — на смех поднимут! Дед, открой хоть рот ей.

Старик ловко, привычным движением, разжал корове челюсти. Иван Павлович заглянул в глотку — гортань красная, отёчная, налёт беловатый. Язык обложен. Он приложил ухо к боку коровы, послушал дыхание. Хрипы, влажные, тяжёлые.

— Бронхит, — сказал он наконец, выпрямляясь. — Запущенный. И, кажется, воспаление лёгких начинается.

— Лечить-то как? — спросил старик.

— Горчичники, — ответил Иван Павлович, лихорадочно соображая. — Если есть горчица — на грудь, на бока, примотать тряпкой. Тепло. И питьё тёплое, с мёдом, если есть. И ещё… — Он вспомнил старые земские рецепты. — Скипидар с нутряным салом, растереть грудь. И в сарае тепло, чтобы сквозняков не было. Соломы ей сухой подстели.

Старик слушал внимательно, кивал.

— Горчица есть. Мёд тоже. Сало найду. А скипидар?

— В аптеке купите. Я скажу, отпустят. — Петров достал блокнот, быстро написал записку. — Дадите аптекарю, он отпустит. И, дед… — он помялся, — если не поможет — режьте. Поздно будет.

Старик взял записку, долго смотрел на неё, шевеля губами. Потом спрятал за пазуху.

— Ладно, — сказал он. — Уважил, московский. Хоть и не ветеринар, а дело говоришь. Поехали.

Он поднялся, кряхтя, поправил рваный зипун, взял вёсла.

Спустились к реке.

Волга вздулась, разбухла, вышла из берегов. Вода, мутная, глинисто-жёлтая, неслась с бешеной скоростью, крутя воронки, таща коряги, доски, целые деревья с корнями. Там, где ещё вчера была переправа, теперь торчали лишь обломки — жалкие щепки, застрявшие в прибрежных кустах.

А в сотне метров от берега, прямо на стрежне, торчала коряга. Огромная, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на скрюченные пальцы. Она возвышалась над водой метра на два, и вода с ревом обтекала её, вскипая белыми бурунами.

— Вон она, — сказал старик, кивая на корягу. — Из-за неё всё. Поднялась вода, вымыла корягу со дна. А она, проклятая, как раз на стрежне и встала. Ночью паром на неё и напоролся. Как ножом брюхо вспороло. Хорошо, людей не было, порожняком шёл. А могло бы…

Он покачал головой, сплюнул в воду.

— Теперь, пока не уйдёт вода, не уберёшь. А вода, сама видишь, прёт. Третью неделю дожди. Ещё поднимется — и корягу ту выше поднимет, и лодку мою как щепку перевернёт.

Иван Павлович смотрел на реку. Водяная громада неслась мимо с угрожающей мощью. Волны, даже у берега, были высокие, злые. Лодка старика, хоть и крепкая на вид, казалась теперь игрушечной перед этой стихией.

— И что, дед, доплывем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.